— Так сказала тебе сама Лина?
— Рассказала?.. — Ильзе закатила глаза и засмеялась. Затем повернулась ко мне лицом, перешла на волнующий полушепот. — Ну так что, проведем сегодня вечер по австрийскому сценарию или... так, как хотим только мы?
Ответить я хотел поцелуем. Но Ильзе выскользнула, как рыбешка:
— Не здесь. Увидят!.. Значит, решено. До вечера, мой царственный Генрих!..
— До вечера, — повторил я не без досады.
За время, проведённое в Вассеррозе, понял негласное правило: в течение дня Ильзе соответствовала образу приличной девушки — дочери берлинского бонзы, обращалась ко мне на "вы", держалась на расстоянии, а ночью отдавалась, как голодная кошка.
Возможно, она боялась отца и слухов. Или ей просто нравилось бегать ко мне в гостевой дом, а на рассвете возвращаться в особняк. Не знаю, мне было плевать.
Молодое тело ночью, и днем говяжий рулет, конвертики с ветчиной, тушеные кролики — этого было достаточно, чтобы закрыть глаза на уловки, берлинский акцент, высокомерные столичные привычки и капризы.
Зал особняка Вассеррозе был заполнен гостями. На улице еще не стемнело, но в канделябрах горели свечи. Все было дорого и красиво: зеркальный паркет, стулья с отделкой из красного бархата, библейские сюжеты на полотнах, расписанный золотом потолок, как в капелле в Ахене. Много цветов, выпивки, закусок, даже апельсины.
Когда Алеся играла, когда ей аплодировали, я, к своему собственному удивлению, испытал что-то вроде гордости за "кузину". Если бы не Ильзе, дослушал бы выступление до конца.
Впрочем, я больше смотрел, чем слушал.
Алеся почти не изменилась. Может за лето стала смуглее. Как-то само собой, словно для сравнения, вспомнилось ее заплаканное лицо в полумраке кухни, приоткрытые губы, грудь, ребра, впалый живот...
В самом деле, я не видел Алесю больше месяца, но вспоминал чаще, чем она того заслуживала — в берлинской клинике одну из медсестер звали Алис, и каждый раз, когда ее звали или спрашивали, невольно возникала другая ассоциация.
Почему? Черт его знает.
Наверное, я слишком долго жил с ней под одной крышей, слишком привык к ее присутствию, слишком часто она оказывалась рядом. При последней встрече — ближе, чем позволял устав СС.
И вот снова...
Нет, я не был удивлен. Скорее, наоборот. Чего-то подобного словно допускал, даже хотел...
С другой стороны, если бы не эта русская, все сложилось бы по-другому. Мать была бы жива. Я не поссорился бы с отцом. А унтерменшен разлагалась бы где-нибудь в окрестностях Фрайзинга, а не веселилась бы за полночь под фейерверк, не глотала шампанское где-то там, в полусотне метров, где шумел праздник, кто-то кричал, как на пожаре...
Я открыл глаза. Сел на кровати. Подойдя к окну, отдернул занавеску. Небо показалось каким-то странным, будто подсвеченным. Сильно тянуло гарью.
— Харди?.. — Ильзе подняла голову, сонно прищурила глаз.
— Спи, — бросил я, наскоро оделся и выбежал из дома.
"Приют муз" горел как факел. Все было видно, как днем. Жар ощущался даже на расстоянии. Спасти студию Алекса уже не пытались. Рабочие поливали водой вокруг, чтобы огонь не перекинулся дальше.
Когда с хрустом и огненными брызгами рухнула крыша, кто-то из зевак-гостей зааплодировал и потребовал принести стулья и еще вина.
Пламя взметнулось к небу.
— Лео! Что ты сделал, Лео?..
Я обернулся. Алекс шел мне навстречу, заваливался то в одну сторону, то в другую. Он был пьян, как и гости. Кричал, протягивал ко мне руку.
На грязной, в копоти ладони поблескивала моя пропавшая зажигалка...
4
В гостевой дом я вернулся около шести утра. После пьяных обвинений Алекса у следователя возникло много вопросов.