Дрогнувшее дыхание и дрогнувшие ноги, едва запустил руку под подол, — все шло как обычно. Тем неожиданней вдруг блеснули ножницы. Зажаты ли они были в руке или спрятаны поблизости, под подушкой, — не знаю. Чудом заметил их в последний момент.
Плечо прожгла боль, стало не до миндальничания. Стерва бросилась в ванную комнату и заперлась там. Выбить хлипкий замок не составило труда. Выволочь и разложить на полу девицу тоже.
Она визжала, царапалась, кусалась, как взбесившаяся, и я перевернул ее на живот.
Сначала хотел просто успокоить, прояснить недоразумение — ведь не сентиментальный французик, разгадывать женские ребусы умею. Но полуголое девичье тело подо мной билось слишком волнующе...
Рука сама потянулась к ремню.
В какой-то момент выкрики на немецком сменило неясное задыхание. При этом Алис перешла не на привычный французский, я мог присягнуть.
Меня вдруг отбросило в сторону. Отец поднял Алис и скорее вытолкал в дверь.
— Ты что творишь! Хочешь, чтобы мать поднялась сюда?! Я закрываю глаза на твои выкрутасы, шляешься где-то, являешься под утро, пол винного погреба вылакал, дымишь на каждом углу... Но вот это… — он в ярости тыкал в кровь на паркете, хотя кровь была моя. — Это низко. Это не по-мужски. Это сверх!
— Она не француженка, — оттолкнул его я.
— Она прежде всего женщина! — вновь набросился отец, но сдержаннее. — Так нельзя, Леонхард. Начинать мирную жизнь с такого?.. Я сам воевал, сам терял друзей, видел кровь, как сходили с ума. Хватило, всего хлебнул. Но меня держала семья, жена, ребенок. Я права не имел выплескивать на них окопную грязь...
— Я даже в коме русский лай от французского отличу! Что это было? Я задал вопрос. Отвечать!
Отец встрепенулся, будто прижег ему меж лопаток.
— А я не на допросе, чтобы отвечать! — рявкнул он. — И не солдат, перед тобой пресмыкаться, это ясно?! Требует он... Щенок! Чтобы что-то требовать, надо что-то из себя представлять, а не шататься тут в окровавленной майке и.… с расстёгнутой ширинкой.
— Не скажешь ты, я из нее выбью.
— Только тронь!.. — прорычал отец. — Иди проспись!.. Завтра поговорим.
5
В углу кабинета строго шли напольные часы. Безвкусное старье с луной в полциферблата раздражало тиканьем. Когда пробило одиннадцать, думал, что одиннадцать гвоздей вбили через уши в мозг. Двенадцатый гвоздь — хлопок массивной дверцей сейфа.
— А еще громче нельзя? — не выдержал я. Потер виски.
Отец, глянув в мою сторону, покачал головой, покопался в ящике секретера. Ко мне подошел со стаканом воды и таблетками:
— Давай-давай. Это аспирин.
Себе он тоже положил что-то под язык, запил. Вернувшись за стол, закрыл глаза и сунул руку под левую подмышку, тяжело выдохнул. По изрядно помятой физиономии, свербящей над ворохом бумаг лампе и дымящейся чашке было видно — спать отец так и не ложился. Ещё пришло на ум, почему ночью он так скоро примчался — спальня Алис находилась этажом выше кабинета. Неудивительно.
— Да, сынок... Думал, ты меня уже ничем не удивишь...
— Дальше. Нотации пропустим, — поморщился я. Плечо пульсировало и ныло. — Почему она говорит по-русски — остановились на этом, если ты забыл.
Отец приоткрыл глаз:
— Сам как думаешь?
— Пас, — бросил я.
Меньше всего сейчас хотелось играть в шарады. Впрочем, кое-какие мысли все же были. К примеру, эмигрантка. Поза, осанка, взгляд... Правда те эмигранты, с которыми общался я, виделись более достойными представителями своей крови. В отличие от полудикого большинства, они осознавали, что сделали большевики с их родиной, и что этому кто-то должен был помешать.
— Дальше, так дальше... — отец громче дышал, чем говорил. — Как-то под Рождество мы катались на лыжах. Молодость — она такая... Кураж, спор, кто быстрее, и что с того, что склон крутой? Друзья подзуживают, девушки хихикают... В общем, колено мне собирали по осколкам. Срасталось все так хорошо, что ходить я не мог вовсе. Спал на морфине, и то недолго. За меня никто не брался. Случай сложный, возни много. К тому же какой-то помощник инспектора с грошом в кармане!.. Магда тогда зарабатывала шитьем. На это и жили.
— Я слышал эту душещипательную историю не раз.
— Александр Соболев, — повысил тон отец. — Так звали того, кто спас мне ногу и жизнь. Началось заражение крови. Алекс тогда кровь нашел, с профессорами консультировался, австрийца какого-то вызвал в ассистенты на операцию. За все не взял ничего. Ни-че-го. Зато повозился, знаешь... Какое-то время мы даже жили в его доме, потому что домовладелица выставила нас за долги.