В любом случае, этот странный жест отца не давал покоя.
С момента ссоры, перед похоронами матери, прошло около двух месяцев, но отец ни разу не перезвонил, не ответил на мои письма. Я пробовал даже записаться к нему на прием, как к зубному врачу.
Наши отношения никогда не были безоблачными, но теперь, когда матери не стало, это тяготило. С каждым днем я все больше и больше понимал, нам с отцом наконец-то нужно встретиться и поговорить.
После службы я поехал домой, на Хорнштайнштрассе. Экономка, наша старая добрая Марта была растроганна до слез, обняла меня, спросила о делах. Также она сообщила, что «хозяина нет», но он собирался на кладбище. Накануне был сильный ветер, и отец беспокоился, все ли в порядке…
Автомобиль я оставил у кирпичной ограды и зашагал по одной из широких дорожек. Было еще светло, но из-за высоких вязов с крепкими ветками в той части Южного кладбища, где была похоронена Ева, царил сырой полумрак, и разрослись папоротники. Только совсем высоко солнце слепящими иглами пробивалось сквозь густые кроны. Темные замшелые памятники, кресты с высеченными именами, надгробные изваяния, почерневшие от времени, — все навевало тоску. Доносились слова молитвы — неподалеку остановилась похоронная процессия.
У подножия скорбящего ангела лежали белые лилии, в красном стекле горела маленькая свеча. Отец, сняв плащ и закатав рукава, протирал платком надгробную табличку, весело кому-то что-то рассказывал.
— Помочь? — спросил я, подвинул ботинком плеть сорванного плюща. — Вот зараза… Как папоротники. Дай волю, не избавишься.
Отец перестал улыбаться. Он оглядел меня, как кого-то лишнего, шмыгнул носом и продолжил работать.
Некоторое время я молча ожидал в стороне. Смотрел на отцовскую спину с потными пятнами на рубашке, огонек за красным стеклом, на ангела с пустыми глазницами и каменную розу, венчающую прямоугольник с высеченным: «EVA SCHEFFERLING, 1923–1939»
Странное дело, прошло три года, а сестра как-то стерлась из памяти. Помнил ее, голос, какие-то моменты жизни, веселые и не очень, но лицо ускользало, было размыто, как на неудачном снимке. Зато день похорон я помнил, как будто это было вчера.
Для нашей семьи было важно, чтобы Еву похоронили по католическим нормам, и отец смог этого добиться. Я стоял рядом с матерью, держал ее за руку на случай, если ей снова станет плохо. Жгло глаза. От бессонной ночи, дождя, ветра или что забывал моргать, — не знаю.
Потом был запах: до блевоты вонючих белых лилий и сырой земли. Могильщики бросали ее на гроб, как уголь в печь...
—...Как себя чувствуешь? — спросил я, больше для того, чтобы прогнать тяжелые воспоминания.
На этот раз отец ответил:
— Спасибо, не жалуюсь.
— Рад слышать. Вот, хотел поблагодарить. Ну, насчет перевода. Когда утром вызвали подписать приказ, я удивился. Даже как-то волнительно. Не подвести бы тебя.
— Я был против и честно предупредил Мозера, что он только зря потратит время, — ответил отец. — Три-четыре месяца, и ты вернешься на восточный фронт к своим офицерским обязанностям. Смысл натаскивать тебя, возиться...
— Хм… Извини. Я думал, что…
— Ты ошибся, — перебил отец, сгреб в охапку траву и ветки, и исчез за кустами. Вернулся через минуту. Отряхнулся, деловито посмотрел на небо, затем на часы, прищелкнул языком и начал собираться.
— Отец, — сказал я, наблюдая за его суетой, — не понимаю, на что ты на дуешься? Да, я рискнул. Ты был с этим не согласен. Но не ты ли учил, что мужчина должен уметь принимать решение и брать на себя ответственность?
— Взял — молодец… От меня чего хочешь?
— Понимания для начала.
— Понимания? А может одобрения?
— Почему бы нет? Когда ты уяснишь, что я солдат. Я боевой офицер, я давал присягу. У меня медаль за ранение, Рыцарский Крест… По учебникам не научишь тому, что умею и знаю я. Или, по-твоему, я должен до конца жизни сидеть на заднице, разгребать доносы, допрашивать абортниц и гомосексуалистов?
— А, то есть, работа скучная? Ну уж… Какая есть. Нудная, скучная, грязная, вонючая, местами очень даже… Не нравится — никто за ноги не держит. Мы же все решили. Зачем ты пришел сюда? Покрасоваться? Или довести, чтобы меня положить сюда третьим? Не дождешься.
Отец говорил спокойно, даже насмешливо. Я, стиснув зубы, смотрел ему в глаза.