— Вижу, тебе нравится делать из меня монстра. Будь я таким, не стоял бы здесь, как… последний осел! И не оправдывался, будто в чем-то виноват!
— А ты, значит, невинный? И совесть внутри молчит... Что ж... Знаешь, Леонхард, я не Господь и не вижу людей насквозь. Но если у тебя тут, все-таки сердце, а не сокращающийся кусок мяса... — я поморщился, потому что отец ткнул мне пальцем в операционный шов, — ты живешь в аду за все то, что сделал… Ну а если тебе в самом деле не в чем себя упрекнуть...
Отец не договорил. Посмотрел с отвращением и сожалением. Затем взял трость, огляделся, не забыл ли чего, и побрел по вымощенной белым гравием дорожке.
5
...Около девяти в холле послышался лай, застучали каблучки, звякнули ключи — Алеся и Асти вернулись с вечерней прогулки.
Я с раздражением посмотрел на дверь, наполнил бокал вином и снова откинулся на кровати, прислонившись затылком к прохладной стене.
Старый американский Кейстон продолжил стрекотать, как саранча. Там, на экране, было солнечно и тепло. Тридцатое мая тридцать седьмого мы провели за городом. Ева не отходила от меня ни на шаг, плела из цветов венок и примеряла на меня. Мать суетилась с закусками и хлопала по рукам, когда мы вытаскивали из корзинки ее фирменные рулетики с беконом...
Асти влетела в комнату, цокая когтями по паркету, и чуть не опрокинула столик с кинопроектором. Так торопилась облизать мне лицо.
Следом заглянула Алеся.
— Лапы не забыла помыть после прогулки? — спросил я.
Алеся хотела ответить, но закашлялась, поэтому утвердительно кивнула. Отмахиваясь от табачного дыма, она прошла к окну и распахнула его настежь.
— Я все сделала, — сказала Алеся. — Я свободна на сегодня?
— Не все. Ты не объяснила, почему не пришла в субботу.
— Во-первых, я предупредила, что у меня дела, — спокойно ответила Алеся, скрестив руки на груди. — Во-вторых, вы хотели посмотреть фильм и обсудить итальянскую актрису? Ну вот, Флори — ее поклонница, и вообще кинематографа. Уверена, вам было интересно.
— Потом чего спряталась? Из-за твоего упрямства я возвращался в рваной рубашке.
— Жаль, что вам пришлось пережить такие страдания... Герр Шефферлинг, не понимаю, это допрос?
— Да, — ответил я, выдохнув пару колец.
— Тогда вызывайте повесткой. Когда явиться, во сколько и в какой кабинет. Приятного вечера.
Я не мог четко разглядеть Алесю в дыму и полумраке. Темное платье и темные волосы сливались с темной стеной. Глаза, отражая белый свет луча проектора, иногда сверкали, как у кошки. Само лицо тоже видел смутно, но, уверен, оно было дерзким, как и голос.
— А ты изменилась, — сказал я, придвинув ногой стул. Не хотел сейчас оставаться один. — Ладно, садись. Я купил хорошую бутылочку вина, есть повод... Садись-садись. Или ты меня до сих пор боишься?
Вопрос сработал как надо. Алеся хмыкнула, села на край, посмотрела на круглый стол с кинопроектором и пепельницей, полной окурков, перевела взгляд на экран. Ева в этот момент позировала — показывала акробатические элементы, садилась на шпагат.
— Это День матери, старая пленка, — пояснил я, разливая вино по бокалам. Надо было с чего-то начать разговор, — Какая пластика, правда? Моя сестра мечтала стать воздушной гимнасткой. Парить в блестящем платье под куполом... Идиотская мечта — прилепить к заднице блестящие перья и выступать в цирке. Немецкая девушка должна мечтать о другом. Впрочем, какая теперь разница?.. Скажи, на похоронах, у матери было много людей?
— Не очень, — ответила Алеся, грея бокал в ладонях. Вина пригубила, быть может, только сделала вид. — Цветов было много. Сказали много теплых слов.
— А отец? Как он держался?
— Как держатся люди на похоронах? Так и он. Если нужны подробности, спросите его самого.
— Брось! — ответил я, — Добрая половина Мюнхена уже знает, что он не хочет меня ни видеть, ни слышать.
— Наверняка у него есть на то причины, — едко заметила Алеся.
— Конечно. Первая и главная — она, — я кивнул на экран, — Любимица семьи, умница, папина дочка. А я ее убил...
Алеся насторожилась. Ухмылка исчезла:
— Как? Разве она не покончила с собой?
Я включил лампу, чтобы найти сигареты — комната снова обрела цвет, а майский день на экране наоборот, поблек. У ног часто дышала, высунув язык, Асти. Я потер виски. Цветные блики от витражного абажура с непривычки ударили по глазам.
— Многие удивлялись, такая разница между братом и сестрой — почти десять лет, и такие отношения... — сказал я, катая сигарету в пальцах. — Ева в детстве сильно болела. У матери было много заказов, спала за швейной машинкой. Отец тоже редко появлялся дома, поэтому сидеть с сестрой приходилось мне. Я бегал ночью то за доктором, то за лекарствами, читал ей книжки, ухаживал. Даже купал, случалось и такое. Иногда сестра была так слаба, что я носил на руках по дому или на улицу, подышать свежим воздухом. Потом с возрастом все прошло. Она окрепла, занялась коньками, гимнастикой, но для меня она все равно оставалась кем-то хрупким, кем-то кого я должен беречь... Она чувствовала это и доверяла мне. Когда у нее начались месячные, первый раз, она прибежала ко мне, а не к матери... Я думал, у нее не может быть от меня никаких секретов. Но потом все изменилось. Она вдруг стала скрытной, начала избегать меня… Оказалось, у нее появился поклонник, черт его возьми... Я нашел письма в вентиляционной отдушине.