Становилось душно, и запотевали окна. В салоне немного чувствовался бензин. Я похлопал Чарли по бедру, чтоб слезала.
— Лео, у нас полно времени. Мы открываемся в десять, — нехотя Чарли расседлала меня. Вернувшись на водительское сиденье, начала оправляться и приводить себя в порядок. — Глазом не моргнешь, как твой гардероб пополнится парочкой обновок a-la денди. Исключительно английский твид. Не пожалеешь. Моему вкусу доверяют и избалованные нувориши, и маститые банкиры.
Чарли посмотрелась в зеркало и, послюнявив палец, убрала под шляпку рыжую прядь. Острая на язык и непредсказуемая на выходки, — в элегантности и лисьем шарме ей нельзя было отказать.
Мягко зарычал мотор. Кожа перчаток скрипнула о кожу руля.
Всю дорогу Чарли упорно тянула шею и смотрела за капот. Что пыталась там увидеть, не известно. Я же, осмотрев карманы, бардачок и сумочку Чарли, понял — еще одной незапланированной остановки не избежать. Твидовые костюмы могли обождать. Мои легкие — нет.
Стояла та часть весны, когда без солнца мерзнут уши, а с ним — жарко, печет затылок и преет спина. Было ветрено, тянулись перистые облака. В центре делали дорожную разметку и обновляли фасады домов.
Взяв сигарет с запасом, я ждал на перекрестке. Вдруг приметил сутуловатую, похожую на гнутую палку, фигуру. Заложив руку за спину, господин в сером пальто перешел улицу, почти свернул за угол антикварного магазинчика, но остановился возле уличного скрипача.
Бросив парнишке мелочевку, я встал позади господина. Знакомый гвоздичный одеколон защекотал ноздри.
— За уши оттаскать за такую игру, — изобразил манерное брюзжание я. — Чтоб убрал со струн эти бородавки и сыграл ноты. А лучше музыку. Хотя, какая музыка? Полная безвкусица!
Герхард Вильгельм Кройц обернулся. Сократовский лоб настороженно сошелся в складку. Как вдруг густые, с проседью брови взлетели едва не под поля шляпы:
— Вот так сюрприз! В толк не возьму, что за наглец! А то сам Леонхард, талантливый мой! Ну здравствуй, крестник, здравствуй...
Я спешил, но, когда Кройц предложил хотя бы на пять минут отойти в менее шумное место, не смог отказать.
Вопросы: не обзавелся ли я семьей, давно ли вернулся, в каком звании, чем живу, — прозвучали странно для человека настолько близкого нашему дому. Я ответил контурно, на что Кройц грустно улыбнулся:
— Молчуны... Мой Зигфрид той же породы оратор. В письмах: как дом, как сам, как суставы? О себе же — жалкая строчка. А ты терзайся, сколько страшного кроется за ширмой скудного: «Все хорошо, папа». Когда по-настоящему хорошо, разве бросают кургузое «хорошо»? Но что поделать, Леонхард, что поделать? Долг обязывает. Немец не бегает от войны, — и Герхард гордо вскинул подбородок с укладистой бородкой. В который раз довольно оглядел меня: — А возмужа-а-ал... Рыцарь, чисто Парсифаль.
— Да, наверное... Как Кристиан?
Герхард сжал бескровные старческие губы, отвернулся:
— Его послушать, неповторимо чудесно.
Совсем рядом мальчишки тыкали в витрину и шумно спорили о технических характеристиках моделей кораблей и военных судов.
— Взгляни, — кивнул Герхард. — Сегодня у них на уме игрушки. Мечтают маршировать на парадах, покорять небо, а первенцев назвать в честь отцов. Но уже завтра явится особа. Возможно, без образования. Из непримечательной семейки почтового служащего. Невоспитанная. И потонут детские кораблики в пучине плотских утех. Все забудется. Все потеряет вес. Даже отцы...
Фонарные часы показывали без четверти. Разговаривать было некогда.
— Герхард, я очень рад встрече, но, увы, должен бежать, — сказал я. — Давайте-ка продолжим нашу беседу в следующую субботу. Буду рад, если заглянете к нам. Будет небольшая вечеринка по случаю Немецкого народного дня чести, свободы и мира, ну и по случаю моего возвращения. Отдохнете, расслабитесь. Мой старик побрюзжит на погоду и молодежь. С дядюшкой Вольфи паровозики обсудите, с доктором — болячки. В общем, все как обычно. Вишневый ликер гарантирую. Десерт — тоже.
— Да, я получил пригласительный... — показалось, Герхард смутился. — Благодарю. Это высокий жест, если учесть все обстоятельства... Но не то настроение, чтоб поднимать бокалы и пировать. Пойми правильно.
Улыбнувшись, он похлопал меня по щеке. Покопался в кармане и протянул конфетку:
— Держи, талантливый мой. Польщен, что не забыл. Что не отвернулся. Ты хороший, мой мальчик. Хороший.
В уголках нагноенных глаз блеснули слезы.
Чарли грелась на солнце, привалившись к авто, будто позируя. Курила через мундштук — предпочитала холодный дым и эстетику.