— И что? — спросил я.
Алекс шагнул ближе, присмотрелся. Такой серьезный взгляд обычно предварял не менее серьезный вопрос. И он последовал.
— Вы с ней любовники? — спросил Алекс.
— Да, — солгал я, не задумавшись ни на секунду.
Алекс заиграл желваками. Посмотрел по сторонам, что-то обдумывая:
— Я подозревал… Хорошо. Тогда так... Я хочу, чтобы ты дал ей расчет. И готов заплатить. Тебе все еще нужны деньги?
— Деньги всегда нужны. Но не проще ли тебе договориться с Алис? Или опять не получилось? Ай-яй-яй! Кузину не заинтересовало даже предложение государственной важности! — уколол я. Но Алекс сохранял внешнее спокойствие.
— О, нет. Это другое. Я всего лишь предложил ей выступить на одном благотворительном вечере. Но Алис постоянно смотрела на тебя… Я понял, она себе не принадлежит, и сама ничего не решает. В том числе, когда ложится с тобой в постель. Так что… В прошлый раз, кажется, речь шла о пяти тысячах? Теперь я готов предложить, скажем... сотню.
Я подумал, что ослышался. Алекс повторил, выделяя каждое слово:
— Сто тысяч, и ты забываешь о своей кузине навсегда.
— Ты дерьмово блефуешь. Не играй в вист, — сказал я. Не верил, что Алекс настроен серьезно.
— Банковский чек, наличные — на твое усмотрение. Жду ответа до конца недели. Надеюсь, он будет правильным.
В гестапо мое жалованье выходило около восьмисот рейхсмарок в месяц. А теперь, если Алекс правда рехнулся, я получил бы сто тысяч в одно мгновение, не прилагая никаких усилий. Конечно, Алеся готовила вкусно. Я привык к ее стряпне, у меня не было претензий к начищенному паркету и выглаженным рубашкам, но, имея деньги, я мог бы обратиться в агентство и найти более достойную замену...
Да, подумать было о чем. Что я терял? Ничего. Разве ее саму...
Тем временем Алекс зашагал к кабинету, чуть толкнул дверь, прислушался, жестом показал подойти к нему. Вероятно, там происходило что-то интересное.
3
Сквозь тонкую щель двери мало что можно было разглядеть — полки книжного шкафа от потолка до пола, бюро, возле которого в кресле сидела Алеся. Но слышно было каждое слово, даже шум улицы за открытым окном. Кристиан расхаживал по кабинету, исчезая из виду то в одном углу, то в другом. Иногда он останавливался в центре перед большой старинной географической картой, замолкал, вздыхал и говорил снова.
В очередной раз пропав из поля зрения, он появился с книгой:
— …А это привез ваш брат из России. Александр Пушкин, полное собрание сочинений. К сожалению, только третий том. Вам наверняка это имя ни о чем не говорит, но для русских Пушкин — поэт первой величины…
Алеся приняла книгу из его рук, как золотой слиток. Перелистывала страницы благоговейно, поглаживая подушечками пальцев текст, как слепая. Она молчала и не задавала вопросов. Но ей явно не было скучно, как недавно с Алексом.
— «Евгений Онегин» — роман в стихах, — продолжал Кристиан. — Сюжет тривиален. Сначала она любит его, потом они меняются местами. И на первый план выходит нравственный выбор: идти за сердцем или моралью. Татьяна выбирает второе… Знаете, чуть позже, когда Чайковский работал над оперой, «Евгений Онегин» его буквально вынудили изменить финал, чтобы Татьяна, недолго собирая чемоданы, сбежала с Онегиным. Поклонницы ликовали. Но зато обрушилась волна критики с другой стороны. Что он превратил Татьяну в вертихвостку! Чайковский разозлился, вернул финал романа и больше не менял. Забавно, не правда ли?
— Вы так много знаете. Вам нравится русское искусство? — робко спросила Алеся.
Кристиан неловко улыбнулся, снял очки и прикусил дужку:
— Понимаете, я долгое время занимался переводами с русского. Блока на немецкий, Гейне на русский. Переписывался с русскоговорящими профессорами, писателями, публицистами, философами со всех уголков мира. Видел себя в авангарде западно-восточного примирения… А когда ты настолько погружен во что-то, ты не можешь делать это механически, без симпатии… Фальшиво получится. Ремесленничество.
— Получается, вы симпатизируете России?
— Получается, — ответил Кристиан с грустью. — Зато в университете я читаю курс германского фольклора. В следующем году, возможно, добавится девятнадцатый век, романтизм. Впрочем, как о нем говорить, когда сожжены книги Гете, и сам он вычеркнут из великого германского наследия? А ведь для тех же иенских романтиков, Гете — это константа, неизменная величина... Хотите, я вам прочитаю свои переводы из Гете?