— Представляешь, и среди фараонов встречаются душки. — Дым туманом сползал с алых губ: — Угостили даму. Где пропадал?
— Так. Встретил знакомого.
— Знакомого? — Чарли подчеркнула окончание.
Я тоже закурил. Классический шестицилиндровый двигатель и мощность под шестьдесят кобылок. Может, для близких встреч бежевый Адлер "Автобан" и не подходил — или я недолюбливал спортивное купе — но внешне выглядел неплохо, да и миниатюрная Чарли на его фоне смотрелась довольно органично.
— Давай по делу. Сколько гостей набирается, подсчитала? — спросил я.
Чарли оставила журнальную позу и привычно ссутулилась. Достав записную книжку, пролистала:
— Под полсотни. Может, подсократить? Крестного твоего, например. Или этого, Хольц-Баумерта? Твой отец давно с ним не общается, нет?
— Оставь.
— Почему?
— Потому что я так сказал, — отвечал я. Хольц-Баумерт был одним из "полезных" гостей, с которым я связывал свое карьерное будущее.
Фыркнув, Чарли сделала какие-то пометки.
— Вот черт! Не забыть бы про отдельное меню для нашей Венеры... Такая ярая почитательница фюрера, что тоже не ест "мертвечину". Ой-ой-ой!
— Ты про Алис? — не сразу понял я, о ком речь. — А почему Венера?
— Потому что безрукая! Кроить не умеет, на машинке ножной работать тоже, по полчаса пальчик уколотый рассматривает. Вкуса не наблюдается в морской бинокль при ясной погоде. Ай, ты бы видел, какое я платье подобрала на вечеринку! М-м-м... Фон Наги и Ламарр мордашки расцарапали бы друг другу. Но нет. Тут слишком открыто, там поддувает, здесь пяточки не прикрывает и нос снаружи. Еще и цвет — не мышь в скорби. Незадача-то! Сейчас хотя бы мерки без истерик снимает. Зад мужской обмерить — вот похабность!
— Так выкинь ее.
Чарли поморщилась:
— Перед матерью твоей неудобно. Я к ней когда-то тоже не мастерицей пришла. В «венерах» года полтора бегала, чего уж.
— Не прибедняйся. Мерки ты уже тогда снимала довольно... качественно.
Чарли восприняла сказанное в штыки:
— Не надо, о наметочном шве я в любом случае представленье имела. Да и вообще... Ох, ладно. Посмотрим. С мелочью вроде справляется, подшить что, отпороть, прогладить, сбегать куда. Аккуратная, ответственная. Клиенты с ней любезничают опять же. Да и кого я еще за такое жалованье найду? Каждый пфенниг на счету...
— Чарли, — перебил я. — Ты взялась помогать матери с вечеринкой? Так помогай молча. Алис, ателье. Своих забот по горло. И вообще, давай резвее. Не на пикнике.
— Ну не рычи, Лео. Я это к чему... Хотела спросить... Твой отец не мог бы помочь некой суммой? Или в субботу свести с кем-то из своего круга...
— У него и спрашивай.
Чарли прильнула ко мне:
— Лео, столько заказов к лету... Не вылезаю из ателье. Придется, наверное, еще швей брать и расширяться, снимать помещение. Ждать же клиенты не любят. И так по срокам не в плюсе. Но тебя это не касается, естественно. Ну, львенок...
— Фрау Линд, здесь все-таки дети, — кивнув на школу, я оторвал цепкие пальцы от брюк. — Давай сама? Ты же у меня взрослая и смышленая девочка. Подключи банкиров, нуворишей. Или кто там у тебя обшивается.
— Леонхард, не будь засранцем! — вспылила Чарли. — Понимаешь, арендатор упрямый скупердяй. Требует вперед на три месяца. А там, как назло, после жидов-ювелирщиков такая площадь по соседству освободилась, просто мечта. Упускать такое нельзя!
— Ни в коем случае, — пощекотал я подбородок с ямочкой и, воспользовавшись близостью, стянул у Чарли ключи. — Дальше поведу я. Ты же не против? Слушай, малышка, он правда в легкую выжимает до ста двадцати по трассе, или присочинила?
Чарли села в машину и хлопнула дверью. Отвернувшись к стеклу, весь оставшийся путь молчала.
2
Двадцать восьмого марта стемнело рано, и к семи хрустальные люстры сияли особенно торжественно. Музыканты играли марши и немецкие песни. На столах горели черные свечи, эффектно оттеняя белоснежные вазы с чайными розами и позолоченное столовое серебро. Ароматы витали божественные.
Я был доволен. Не зря накануне мать строила прислугу, а Чарли — рабочих. Обе без конца что-то подсчитывали, сверяли и лично осматривали свиные туши, рыбу, мешки с овощами, ящики с выпивкой и прочим.
...В преддверии банкета зал гудел как потревоженный улей. Говорили о политике. Обсуждали биржевые сводки, утренний туман, светские новости. Но красная нить оставалась неизменна. В том или ином виде, о войне говорили все:
— На днях написала Фрицу, чтобы прислал еще чая, икры и непременно шелка, — дамская стайка щебетала легко, под цукаты и лопанье пузырьков в шампанском.