...Фюрер как-то сказал, что немцы — это сырые поленья, их надо хорошо сбрызнуть бензином, чтобы зажечь. Вот сейчас я чувствовал себя именно тем вспыхнувшим поленом. Не думал, что я, рейхсдойче, офицер СС Леонхард Шефферлинг с несколькими военными кампаниями за плечами, когда-нибудь так потеряю голову...
Я летел, как истребитель. Дом в вонючем рабочем квартале теперь казался сказочным убежищем. В окно с красной геранью был готов прыгнуть с разбега.
Дребезжащий дверной звонок. Ожидание — целая вечность. Наконец, тихие шаги. Щелчок замка.
— Опоздал, знаю. Закопался с бумагами. Но я взял извинение, — я выставил ладонь с маленькой коробочкой перед собой: — Чулки, французские.
— Французские? Спасибо, — улыбнулась Алеся, — Неужели они тоньше немецких?
— Не могу знать. Вам, девушкам, виднее, почему вы сходите с ума именно от французского белья, чулок, духов, — скороговоркой произнес я. Пока Алеся разглядывала мой подарок, я целовал ее шею, плечи, крошечные идиотские пуговицы на блузке не расстегивались, и я был готов перегрызть их зубами. Не хватало рук, я хотел сделать все сразу: обнимать ее, трогать, раздевать...
— Харди, нет... Ай, щекотно!.. Сначала поешь. Я и так подогревала ужин дважды! — Алеся сбросила мои руки и рассмеялась. Она отступила на шаг и дразняще сморщила носик.
Игра в прятки была недолгой и возбуждающей. Рычал от удовольствия и какого-то охотничьего азарта. Мелькнуло что-то вроде дежавю. Когда-то ночью также преследовал Алесю в стенах своего дома, она боялась, кричала, полоснула меня ножницами по плечу. Теперь это воспоминание казалось каким-то чужим, ненастоящим.
Я подхватил Алесю и бросил на кровать. Она смеялась, повизгивала, когда целовал ее шею, шутливо лягалась, сквозь смех грозилась оставить меня голодным и даже пару раз клацнула зубами у моего уха.
Я же как мальчишка, сходил с ума от одного предвкушения ее тела...
…Сквозь задернутые шторы пробивалось солнце, погружая в сонный тыквенный полумрак комнату — ту самую, дверь которой я безуспешно осаждал пару недель назад. Зато теперь бывал чаще, чем в своей служебной квартире. Для меня это стало почти физической необходимостью.
Здесь было довольно просто, даже бедно. Старый дубовый шкаф с зеркалом посередине отражал этажерку с книгами — в основном, сборники стихов; металлическую кровать, вышитое покрывало, которым она обычно застилалась, теперь валялось на полу, как и юбка Алеси... По обе стороны от кровати висели старинные подставки под свечи. На блеклых обоях с крупными цветами когда-то висело гораздо больше фотографий или картинок, чем теперь. В тех квадратах и прямоугольниках пионы и лилии были ярче, чем на остальной выцветшей стене. По потолку шла глубокая трещина.
Впрочем, было чисто и уютно. Чувствовалось, что хозяйка — девушка. Занавески пахли свежестью, в вазе стояли цветы, герань на подоконнике цвела огромными красными шарами цветов, верх черного пианино был накрыт белоснежной салфеткой. На ней стояла небольшая статуэтка-бюст Баха и фарфоровая балерина.
В тусклом свете не сразу можно было заметить дверь — без наличников, ручки, она была так же оклеена обоями, как и остальная стена. В замочной скважине торчал ключ.
— Куда ведет эта дверь? — спросил я. Алеся встала с постели почти сразу. Она так делала всегда. Я с примесью досады смотрел, как она одевается, поправляет волосы. Чувствовал себя так, будто из меня вынули кости. Лежал на мягкой кровати, как в облаках, не хотелось шевелить даже пальцем.
— Обычный чулан, — ответила Алеся.
— Почему закрыт?
— А почему он должен быть открыт? — возразила Алеся с улыбкой.
«В самом деле», — подумал я и посмотрел на часы, поморщился: как не хотелось, Боже, из чистой постели снова возвращаться в толстые стены гестаповских подвалов с их грязью, кровью, блевотой... Чтобы как-то взбодриться, потянулся к радио, лязгнули металлические пружины кровати. Этот лязг в последнее время ассоциировался только с Алесей, тыквенными сумерками ее комнаты и удовольствием.
— Алеся, тебе хорошо со мной? — спросил я. Она не ответила, отдернула занавеску и открыла окно. Я зажмурился от плеснувшего в глаза вечернего солнца.