— Жара. Солнце, — отмахнулся Фриц. — Помнишь с нами учился такой Отто Циммер? Здесь пригрелся, кретин. Как его смена, так вечно все не сходится. Панику поднимет, все на ушах: «Побег! Побег!». А потом окажется, что списки не обновили, кто за ночь сдох, а он бегает, гавкает, что овчарок не слышно… На прошлой неделе вот так запорол одного. Приседания плохо выполнял, не старался. Вор, к тому же монархист, но хороший электрик был, толковый. Там, в мастерской работал. К слову, о работе… Комендант тут закинул одну мысль. Чтобы заставить этих лучше работать, выделить один блок для развлечений. Вроде борделя. Привезти таких же бритых шлюшек из женского лагеря. Хорошо поработал, выполнил норму, получи талон, иди развлекись. Как тебе идея?
Я не ответил. Глядя на ходячие скелеты в робах, еле таскающие ноги, сомневался, что они на что-то способны… Обратил внимание на большие белые буквы на покатой длинной крыше здания технического обслуживания: «Есть один путь к свободе. Ее вехами являются: послушание, честность, чистоплотность, трезвость, трудолюбие, организованность, самопожертвование, правдивость, любовь к отечеству».
— Слова Гиммлера, — пояснил Расп. — Года три как нарисовали. Ладно, поспешим, а то скоро обед.
Мы подошли к блокам — баракам, где содержались заключенные. По центру шла лагерная дорога, справа — лазарет. Я предупредил, что дальше не сделаю ни шагу.
— Да успокойся. Заразы не подцепишь. Первые два блока у нас образцовые, — засмеялся он, поняв, в чем дело, — Они для гостей, журналистов, делегаций. Там и чисто, и красиво. Я сам здесь сижу, приставлен к одному офтальмологу. Он исследует глаза, возможность изменения цвета радужки. Пока никаких результатов, только там больше работы, — Фриц кивнул на дальнее строение с высокой трубой, из которой валил черный дым.
— Не хочу. Иди сам, — ответил я. Отлично помнил, как за партией в скат Расп лакал шнапс и болтал про дезинфекционный блок, где заключенные обрабатывали свои вшивые одеяла и тряпки, — его обходили стороной сами охранники. Рассказывал, что в лазаретах проводятся эксперименты с возбудителями разной дряни, вроде малярии, да и вообще «инфекция там гуляет такая, что узники дохнут, как мухи, и пришлось построить новый крематорий, так как старый один не справлялся».
Расп исчез в двери «образцового» блока. Я остался на улице. Солнце палило нещадно. Хотелось пить и меньше дышать. Стояла омерзительная вонь — так обычно пахнет в больничном морге. Хотя сам морг, как я понял, находился дальше, в другом блоке — там у задней двери стояло что-то вроде навозной телеги, на которую заключенные накидывали за руки и за ноги тощие обнаженные обритые трупы. Телега наполнялась до верха, как сеном, и отъезжала. Грузилась другая...
Лошадь била копытом и фыркала, отгоняя мух. "Бедное животное", — подумал я. По такой жаре возить туда-обратно тяжелую телегу. Хотелось верить, что лошадям здесь дают достаточно воды.
Кто-то истошно завизжал. Я обернулся. Из лазарета вышли двое заключенных, они вели под руки третьего. Тот стонал и буквально висел на их руках. Верхняя часть головы у него была забинтована, на месте глазниц расплылись два кровавых пятна.
Я понимал эксперименты по влиянию температуры на организм или давления, лечение той же малярии. Но менять цвет глаз? Блажь, особенно в военное время.
Наконец появился Расп и тайком сунул мне маленький сверток. Я поспешил спрятать его в карман.
— Фриц, дружище, не знаю, как благодарить тебя!
— Не знаешь — не благодари. Лучше завязывай с этим. Или уж на "белую фею" пересядь.
— Я не летчик, чтобы перед вылетом себя бодрить кокаином, — усмехнулся я. — Для меня это только лекарство, не больше. В любой момент я брошу, когда боли пройдут. У меня все под контролем.
— Было бы под контролем, хватало бы того, что выписывают по рецепту.
— Фриц!
— Харди! — тоже повысил голос Расп. — Холодный пот, пустая голова, нервы, как у истерички, запоры, вялый член, а потом еще начнёшь вокруг себя несуществующих пауков давить, если не бросишь! Это я, как человек с дипломом медика говорю. Вернее предупреждаю. А там решай сам. Ты взрослый человек, должен понимать... Ладно. Слушай, Шефферлинг. Давай вечером встретимся, посидим в пивной. Знаю я одно местечко…
— Нет-нет, — решительно отказал я. — Пас. Дела.
— Дела или пианистка-кузина? Хессе жаловался, что ты его поколотил. Что, неужели такая любовь?
Я невольно улыбнулся и кивнул.
— Тогда тем более завязывай с этой гадостью. К слову о Хессе, ты ничего про него не слышал? — сказал Расп закуривая. Я отказался. Старался меньше курить, потому что Алесе не нравился запах табака и мой кашель.