Сердце Николая Николаевича поуспокоилось, душа оттаяла. Великий князь убедил его остаться на службе.
Возвратясь в гостиницу, Муравьев застал там Михаила Волконского, явившегося проститься перед дорогой.
— Ну вот, поздравляю, — сказал генерал. — Уж я тебя обниму. Скоро будешь величаться князем. Очень рад за тебя, Миша, и за семью твою.
Волконский, вытянувшись, глядел на генерала повлажневшими глазами.
— Ваше превосходительство, — отвечал он прерывающимся от волнения голосом. — Мы все тут… все тут в Москве, кто из Иркутска… все… Мы предуведомляем вас и просим забрать прошение об отставке. Амурское дело не завершено, ваше превосходительство, а лучше вас никто его не завершит. Без всякого прекословия служить будем.
— Ну, ну. Гм!.. Тоже мне, ходатай-прелестник. — Муравьев устало сел в кресло. — Вот беда-то. Зрение и слух у меня слабы, а ведь мне только сорок семь… Да брось ты, голубчик, тянуться передо мной! Не на вахте, не в карауле. Взял я то прошение. Бог с ним. Надолго ли взял — не ведаю. Уговорили меня, голубчик, уговорили. Превратная судьба моя.
Николай Николаевич увлеченно писал своему любезному Мишеньке, плавающему где-то по Амуру:
«Сдается мне, что провианта для войск отправлено мало. Проверь провиантские команды и если что… добавь муки, да крупы, да масла, да спирта. Что посты наладил в устье Каморы, в устье Зеи и при входе в щеки Малого Хингана — за это хвалю.
Выводи войска без промедления. Чтоб до ледостава все ушли за Шилку.
На будущую весну при сплаве по Амуру не нужно ни пороху, ни пушек, ни войск. А сплав весь совершим одними пароходами с командами.
Тебе же надо сплавить три, а то и все пять сотен Амурского конного казачьего полка с их семействами для заселения.
Став военным губернатором и атаманом, надобно тебе постичь основы руководства всяким промыслом. Осмотреть, узнать вещи в подробностях своими глазами, исправить ошибки прежнего управления, отдавать справедливость людям в том, что они творят хорошего, заботиться о сути, но не о наружности — вот истинные достоинства администратора способного и благонамеренного.
Много чего влечет меня в Сибирь. Но скажу, что по сердцу мне всего более хочется видеть тебя, полюбоваться твоей административной опытностью, посмотреть наше родное Забайкальское войско. Его я так давно не видел!
Помимо Амурского конного полка думаю я переселить на Амур пешую бригаду казаков. В будущем году — полк, а затем в год — по батальону. А расселим мы в устье Зеи две сотни, в устье Бурей — сотню. Да еще остальных подумаем — кого куда.
У тебя есть в Иркутске и друзья, и враги. Ты их знаешь лучше меня. Враги — из зависти. Они не заслуживают никакого внимания и трусливы, будут делать тебе маленькие «крючки». Даже за моей подписью. Не обращай внимания, не стоит это сердца. Я должен держать при себе и трусов завистливых, способных к канцелярской работе, ибо выбор в Сибири не так удобен, а сибирский опыт приобрести труднее, чем всякий любой.
Завойко и Невельского, даст бог, встретишь на шхуне «Восток». Они возвращаются с Амура насовсем. Дружбе нашей пришел конец. Жаль, да что поделаешь.
Завойко возомнил себя полководцем — как же, единожды побил неприятеля. Да и то побил-то не он, а герои-петропавловцы. Надо мною же он вздумал «шутки» шутить. Прислал мне акт за подписями его штаб-офицеров, из коего следует намек на то, что плохой я командующий… Ну да бог нас рассудит. А только вижу я, что он только тем и занят, что хвастает своей неученостью: я-де никогда ничего не читал. Лейтенант Гаврилов рассказывал мне… Привез Завойко на Камчатку библиотеку из Петербурга в бочках. Всю зиму те бочки простояли на берегу, а когда по весне люди взялись за книги и журналы, то ни в одном издании не было целых страниц — то начало отсутствует, то конец.
Невельской, по всему видать, будет писать об исследованиях на Амуре. Дело его… А только с Амуром еще конца не видать…».
Екатерина Николаевна уже поменяла свечи, а он все писал. Синева теплой ночи густела за окном, в саду успокоились вороны и галки, а листок за листком покрывались косыми, быстро набегавшими строчками.
В середине мая в бухту Де-Кастри прибыло английское судно под парламентерским флагом. На берег сошел с лодки офицер с американскими и английскими газетами, сказал русским, что заключен мир, показал, о чем писали газеты, попросил пресной воды и дров.