Она резко поднялась на локти, и в её позе читалась вся её былая мощь, собранная в кулак.
— Не воображай о себе слишком много, мальчик. Я могу встать и уйти прямо сейчас.
— Можешь, — спокойно согласился я, подходя к столику и снова наливая водку. Повернулся к ней, опёрся о столешницу. — Но ты не уйдёшь. Потому что тебе интересно. Интересно, насколько глубоко ты можешь пасть. Насколько сильно можешь хотеть. Ты покупала всё в своей жизни. А это... это то, что нельзя купить. Я точно так же сейчас могу развернуться и уйти. Как долго? Как долго твоя гордость будет сдавливать своей рукой твоё горло, прежде чем ты позовёшь на помощь?
Она молчала, сжимая и разжимая пальцы. Её взгляд метался по комнате. Что она искала в этой бархатной коробке порока, хер поймёшь. Ведь кроме неё здесь находился только я, и её взгляд снова и снова находил лишь моё отражение в тёмном стекле окна.
Чуть запоздала. Пишу, пишу, за стрелками не слежу) Люблю вас!
Глава 17
— Так кто кого завёл в эту ловушку, Татьяна? — я сделал глоток, не спуская с неё глаз. — Ты думала, что играешь со мной? Или это я играю с тобой? С твоими принципами. С твоей гордостью. С твоим телом, которое сейчас кричит от потребности, а твой разум тщетно пытается его заткнуть.
Я подошёл к кровати, встал на колени перед ней, снова приблизив наши лица.
— Скажи «стоп», — моё дыхание смешалось с её. — Скажи, и я уйду. Всё кончится. Ты вернёшься к своим совещаниям и контрактам. К жизни, в которой ты всё контролируешь. Скучной, паскудно предсказуемой жизни.
Она замерла. Глаза её наполнились слезами, слезами ярости и невыносимого желания. Её грудь вздымалась, губы дрожали.
— Ну же, — я коснулся её щеки, и она непроизвольно потёрлась о мою ладонь, как кошка. — Всего одно слово.
Она медленно, с трудом покачала головой.
- Жаль. — Пожав плечами, коснулся её скулы костяшками пальцев, вздохнул и встал. На секунду нависнув над ней. — Жаль…
Медленно развернувшись, подошёл к окну, проворачивая ручку, распахивая его настежь, впуская в комнаты ветер и крупные капли осеннего холодного дождя. Достав из пачки сигарету, прикурил, вглядываясь в ночь, в серое низкое небо, в город, который так же всматривался в меня, как и женщина за моей спиной. Пустота... Она на какое-то пошло чувственное мгновение смогла её забить собой, этой борьбой и... Почти сексом... Я ухмыльнулся, осторожно бросая взгляд через плечо. Унижая её, я чувствовал себя лучше, немного, но всё же. Она олицетворяла собой всё, что я так хотел иметь, но не мог получить. Пока…
Сука! Какое дерьмовое слово. Вся моя жизнь — это череда этих самых «ПОКА»! Я не хочу пока, я хочу здесь и сейчас, хочу вытрахать эту жизнь, этот город, поставив их раком, как сейчас эту сучку, лежащую на кровати.
Отщелкнув окурком, запрокинул голову вверх, вдыхая холодный влажный яд этого каменного муравейника. Шумно. Сквозь зубы, пропитываясь его яростью и ложью, сжимая кулаки до побелевших пальцев. Внутри что-то щелкнуло, с болью и освобождением, развязывая мне руки.
И тогда я набросился на неё. С яростью голодного зверя. Не жалея, сминая, уничтожая. Мои губы впились в её губы, разбивая их в кровь, я пил её страх, чувствовал металлический привкус на кончике языка. Моя рука сжимала её запястья, прижав к кровати. Хрупкость тонких костей, которые я мог сломать одним движением. Ладонь накрыла тяжёлую грудь, сдавливая сосок до боли, до её крупной дрожи и крика, который я погасил своим ртом. Её ответный укус был сладкой болью, её тело, сдавленное моим, выгнулось в немой мольбе и... страхе. Страхе, твою мать!
...Больше не было нужды в словах. На хер слова! Они не нужны. Игра была окончена.
Я вошёл в неё с одним резким, жестким движением, в котором была не ярость, а окончательное утверждение власти. Её тело, уже разогретое до дрожи, приняло меня в свою обжигающую тесноту, судорожно сжавшись, а затем отдавшись с глухим, сдавленным стоном. Не было больше борьбы, только синхронное движение, отточенное и безжалостное. Удары тел друг о друга с пошлым чавкающим влажным звуком. Её стоны. Стоны боли и наслаждения.
Я не закрывал глаз, наблюдая, как её лицо теряет последние черты контроля. Как губы, сложенные для язвительной фразы, теперь беззвучно шепчут что-то, а глаза, полные презрения, закатываются, как запрокидывается голова, открывая беззащитную шею. Каждый толчок был подтверждением моей власти над нею, она сегодня была моей шлюхой. Не я её, а она моей. Вся такая богатая, сильная, держащая власть и этот мир за яйца. И сейчас я трахал её, как обыкновенную шлюху, которая пришла сюда, заявив о своём желании открыто. И сейчас на каждый мой толчок её тело отвечало судорожным сжатием и хриплым, прерывистым стоном.