— «Мордой в обои, значит»? — прошипел я, впиваясь губами в её шею, в то место, где пульс всё ещё отдавался частыми рваными ударами. Пахло её кожей, шоколадным гелем для душа и моим унижением. — Ну что ж, Таааня... Мне уже нечего терять. Ты права. Права во всём. Деревня. Она ещё во мне... — Моя рука грубо задрала подол её платья, впилась ладонью в упругую плоть ягодицы. Она резко выдохнула, её тело непроизвольно выгнулось, прижимаясь ко мне. — Но ты, моя дорогая... Ты даже не знаешь, что такое настоящий секс. Животный…- проведя носом по линии её скулы, шумно втянул её запах в котором уловил нотки страха: солёные, с чуть слышной горечью…
Я прижался к ней всем телом, заставляя чувствовать каждую свою мышцу, каждый напряжённый, ска, нерв.
— Не этот твой вылизанный, пафосный, кастрированный цирк в шелках и при свечах, с послушными мальчиками, — мой голос был хриплым, рваным, прямо в её ухо. — А тот, что без тормозов. Без запретов. Грязный, вонючий и потный. Тот, после которого не хочется ни мыться, ни говорить. Тот, где нет места твоим шахматам. Только плоть. Только вой до разодранной кожи и порванных связок.
Я не ждал ответа. Да я даже не дал её возможности открыть рот. Теперь она его откроет только для одного, но позже. Мои пальцы вцепились в резинку её трусиков и резко рванули вниз. Хлопок порвавшейся ткани прозвучал как выстрел. Она ахнула, попыталась вырваться, но я был сильнее, яростнее, отчаяннее.
— Заткнись, — прошипел я, одной рукой фиксируя её запястья на стене, а другой направляя себя. — И чувствуй. Чувствуй, как тебя трахает деревня. Со всей своей грязью, злостью и голодом. Тот самый голод, который твои деньги никогда не смогут утолить.
Первый толчок на всю длину, до самого дна. Жёстко, без прелюдий, без намёка на нежность. Её тело сопротивлялось всего секунду, а затем сдалось с глухим, сдавленным стоном. Не удовольствия, нет… Боли и подчинения. Теперь уже настоящего.
- Ну что, сучка. Какого это чувствовать, когда тебя трахает деревня? Вот такая… Настоящая. Грубая. Которой по хер на твои цацки. На всё твое рафинированное дерьмо!- На каждый удар, прогибая её рукой ещё сильнее, разводя бёдрами ноги.
Это был даже не секс. Не любовь. Не игра. А нечто первобытное и разрушительное. Я двигался с яростью человека, которому некуда отступать. Каждый толчок был попыткой выбить из неё это превосходство, стереть с её лица эту надменную усмешку ледяной самовлюблённой суки. А она... Она не боролась. Её тело отвечало мне той же дикой, неконтролируемой злобой. Её ногти впились в обои, раздирая их, срывая на хрен. её голова была запрокинута, из горла вырывались обрывки хриплых, нечленораздельных звуков.
Это была казнь. Где палачом был я, а жертвой — она. И мы оба, залитые потом, с застывшим в глазах безумием, летели в эту пропасть вместе, не в силах остановиться.
* * *
Сознание возвращалось ко мне волной — медленной, липкой и тяжелой. Первое, что ворвалось в вязкую массу того, что было мозгом — запах. Густой, спертый, сладковато-горький коктейль из пота, секса и дорогих духов, которые за ночь успели выдохнуться, превратившись во что-то затхлое, почти вонючее. Приторная вонь. Сглотнув, застонал. В горле всё пересохло, его драло, как при ангине.
Я открыл глаза. Потолок. Чужой, белый, безликий. Голова гудела, жуткой болью, было ощущение, что по ней тупо херачат отбойным молотком. Я лежал на спине, простыни подо мной были сбиты во влажный холодный комок. Тело ныло так, будто меня переехал асфальтовый каток — каждая мышца, каждый сустав кричали о перегрузке.
Глаза слипались, веки были тяжелыми, как чугунные гири. Я щипнул себя за переносицу, пытаясь выдавить из памяти хоть что-то внятное. Всплывали обрывки, кусками порезанной обгоревшей пленки. Холодная стена в коридоре. Её спина, на которой лежит моя рука. Хриплый срывающийся шепот, вперемежку с матом. Глухой, влажный звук ударов тел. Ее стоны — и нет больше превосходства, нет льда, есть боль, ярость и животная, ничем не прикрытая страсть. Потом... потом темнота.
Как мы здесь оказались? Глухо! В башке только тёмный коридор и потом ночь, обрывками, фрагментами. Она и я… До слёз и боли, до крика и стона. Так, как никогда и ни с кем, но так как хотелось бы повторить. Медленно, с трудом повернув голову на бок, поморщившись от стрельнувшей боли, я потянулся рукой туда, где она должна была лежать. Пусто. Никого. Только отпечаток её головы на подушке, от которой так же шмонило сексом и потом. Всё, что осталось памятью об этой ночи - пара длинных темных волос на наволочке.