Глава 7
– А что ему так не нравится в русских?
Вопрос напрашивался сам собой, но он как будто бы был риторическим. Чем не нравились Гитлеру евреи? Чем не нравились сербы хорватам, боснийцы сербам?
– Он считает их… непорядочными, – Давид запнулся на секунду, и я предположила, что там подразумевалось слово «проститутками».
Я перестала пить капучино. Внутри всё поджалось и расстроилось. Будучи в двадцать шесть лет девственницей, я совершенно не подходила под эту категорию и не могла принять обидное мнение на свой счёт, но есть и кое-что другое – видимость.
– Ты огорчилась? – заметил Давид по моему лицу.
– Я своим поступком – тем, что согласилась ехать с тобой, – только подтвердила убеждение твоего отца. Какая порядочная девушка сядет к незнакомцу в машину и поедет с ним куда-то?
– Ты? – улыбнулся мужчина.
– Несмотря на всё это, ты меня таковой считаешь?
– У меня несколько другое представление о порядочности, нежели у моего отца. Я не считаю нравственными тех девушек, которых до замужества не выпускают из-под контроля семьи, которые не отходят от дома дальше, чем на сто метров. Никто не знает, что у них в голове и как бы они поступили по собственному почину. Держать в строгости и страхе – это не делать порядочной, это успокаивать себя, тешить родительское эго. Другое дело, когда человек живёт в соблазнах, среди развращённого окружения, никем не понукаемый, и при этом сохраняет достоинство и принципы, не поддаётся этим соблазнам.
– Но я поддалась – я поехала с тобой.
– Посмотреть мир и отдохнуть на море? Не вижу ничего предосудительного.
– И всё же, откажись я, твёрдость моих принципов была бы убедительнее.
– Радикальная принципиальность граничит с глупостью. Когда принципы себе во вред, ими нужно уметь поступаться.
– А у тебя… достаточно гибкая логика, – улыбнулась я.
– Твердолобость ещё никого не красила, – ответил он мне своей, ослепительной и завораживающей улыбкой. Я думала, улыбаться так умеют лишь постановочно, актёры в сериалах, чтобы в уголках глаз закладывались тонкие тёплые лучики, а губы одновременно излучали и веселье, и многозначительный подтекст. Нет, оказывается, для этого достаточно от природы быть красивым.
– Ты мусульманин?
– Я – светский человек.
– В отличие от твоего отца?
– Угадала. Хотя его нельзя назвать сильно набожным. Для него религия и традиции, не подразумеваемые религией, так тесно переплелись, что он считает их неразделимым целым. Консерватизм в нормированных дозах хорош, но когда с ним перегибают, оставаясь в Средневековье, это ни к чему доброму не ведёт.
– Я всегда считала себя очень консервативной, – неловкое признание нацеленное прощупать, насколько ему понравлюсь я такой, какая есть? Несмотря на договорённость, что за поездку с меня ничего не возьмут, я лелеяла мечту понравиться Давиду, прийтись ему по душе, чтобы несколько дней не закончились ничем. Мог ли такой человек, как он, по-настоящему в меня влюбиться? Уверена, он не заблуждался на мой счёт, и отлично понимал, что я хочу ему нравиться, хочу отношений, хочу чего-то серьёзного, иначе бы не ввязалась во всю эту эпопею. Но, учитывая его галантность и склонность к благотворительности, Давид запросто мог делать вид, что я ему симпатична, чтобы мне было приятно всё это время. Для него это развлечение, забава на злость отцу.
– Ты верующая?
– Мы с мамой отмечаем Рождество и Пасху, иногда ходим в церковь. Но под консерватизмом я скорее имела в виду отсутствие вредных привычек и некоторую старомодность. Я никогда не курила, не люблю спиртное. Стараюсь не материться.
– Но материшься? – заинтересовался он.
– Больше в голове, – хихикнула я, – когда клиентки достают, я крою их всеми грубыми словами, что знаю, но не вслух.
– Предусмотрительно, – он допил маленький стаканчик американо и доел хот-дог, умудрившись не просыпать на себя ни крошки. Пока я откусывала свой, на меня то и дело что-то падало. Краснея и извиняясь, что мусорю в салоне, я пыталась быть аккуратнее, но то ли нервы мешали, то ли я прежде не замечала, что не умею есть по-ресторанному. Как он это делает? Врождённая интеллигентность? – А могу я задать личный вопрос?