Давид посерьёзнел, но не до такой суровости, как в ресторане. Просто убрал улыбку, как и должно быть при воспоминании о ком-то потерянном, кого любили.
– Ты помнишь конфликт с Грузией пятнадцать лет назад?
Я попыталась припомнить. Что-то такое было. Пятнадцать лет назад я была ещё ребёнком.
– В новостях показывали каких-то тётю с племянницей, – всплыло в моей голове, – был скандал, когда их вывели в эфир, а они сказали что-то не то, что от них ждали.
– Да, – усмехнулся Давид, – им дали слово в американских новостях, надеясь, что они обвинят Россию в агрессии, но они сказали, что напала Грузия. – Выдержав паузу, он подытожил: – Адам тоже был в Цхинвале в те дни. Он успел позвонить нам три раза, описывая обстановку, как Грузия обстреливает город, как она вводит танки. А потом перестал выходить на связь. Он оказался среди примерно полутора тысяч гражданских, погибших в той короткой и бессмысленной войне.
– О… – только и смогла выдохнуть я. Уму не постижимо, что тогда погибло столько людей! Я вообще, как только что выяснила, никакого представления не имела о том конфликте. Это всё прошло где-то на заднем фоне и совершенно нас – моей семьи – не коснулось, а потому и не привлекло внимания. Так происходит с сотнями репортажей, что ежедневно крутятся по телевизору и воспринимаются нами как шум, что-то незначительное, очередная экранная заваруха, подобная постановочному боевику. – Я ничего не знала о тех событиях.
– Я до гибели брата тоже мало чем интересовался и не был вовлечён в политические распри. Но когда Адама не стало, мне захотелось понять – ради чего? Почему? Тем более, мы от него, свидетеля происходившего, знали всё из первых уст, знали правду и могли сравнивать с тем, что пытались рассказывать в мире.
– К своему стыду, должна признать, что я понятия не имею, из-за чего началось тогда всё.
– К сожалению, большинство людей до сих пор находится в таком же неведении, так что ничего странного в твоём нет. – Он посмотрел на часы на руке, не снятые на ночь. – Уже поздно, надо бы ложиться, а то впереди ещё несколько часов езды.
– Но ты… расскажешь мне потом подробнее обо всём?
– Ты в самом деле хочешь знать?
– Да.
Я не стала добавлять, что мне почему-то становится важным всё, что важно для него. Точнее, я даже знала почему: влюблённость. Я влюбляюсь в этого мужчину сильнее с каждым часом, и каждое слово, открывающее его для меня, говорящее что-то о нём, о его судьбе, делает меня чуть счастливее. Или создаёт иллюзию близости и возрождает надежду на то, что я не останусь для него чужой. Хватит, Марина, прекрати мечтать! Иначе потом будет больно, очень больно, ещё больнее, чем было сегодня.
– Хорошо, – Давид встал, – как-нибудь расскажу подробнее. Спокойной ночи!
– Добрых снов!
Он вышел, а я ещё полежала некоторое время со светом, прежде чем его потушить. Впереди нас ждало несколько ночей в одной спальне, вот таких бесед, интимного уединения при ночнике. Выдержит ли моё сердце, чтобы окончательно не подарить себя Давиду? Боже! Зачем я ввязалась во всё это? Зачем?
Утром мы позавтракали в милейшем кафе на набережной Дона. Кофе приобрёл необычайно приятный вкус, но я знала, что это присутствие Давида и чудесный пейзаж влияют на моё восприятие. После быстрого перекуса он всё же загнал меня в магазин с платьями и заставил выбрать парочку: одно нарядное, вечернее, другое – домашнее, ежедневное, но оба были закрытыми и длинными, в пол. Мне предназначалась роль жены, порядочной и скромной, приличной и традиционной, и мне бы хотелось такой и быть, но перед Давидом рисоваться поздно. Я села к нему в машину, и он знал о моём поступке. Возможно, он даже думал о том, что я повелась на деньги и переполнена корыстью, из-за чего и продолжаю безрассудное путешествие. Как мне было улучшить мнение о себе?
Машина выехала из города на трассу М-4 «Дон». Вокруг расстилалась ровная степь. Жадный на деревья ландшафт был скучен однообразием, но радовал свежей зеленью, пробивающейся вовсю из земли. Дома до весеннего пробуждения оставалась минимум неделя, а здесь природа оживала раньше. Реки, что мы переезжали, казались стоячими, больше похожими на искусственные оросительные каналы, до того ровная поверхность несла их по себе. Пять с лишним часов мы ехали по этому неизменному краю, лишь раз остановившись на заправке, чтобы размять ноги и сходить в туалет. А потом мы пересекли границу Карачаево-Черкесии, и я ощутила лёгкую дрожь, какую-то невозвратность. Страх? В некоторой степени. Вскоре показался город Черкесск и, когда машина его миновала, я увидела возвышенности, переломы земли, вздымающейся холмами, будто уставшей лежать смирно на протяжённости в сотни километров. Вздыбившаяся и показывающая характер, она росла всё выше и выше, и я зачарованно уставилась на то, к чему мы приближались – на горы, никогда прежде не виденные мною вживую.