- Вы знаете, наши хозяева исключительно добрые и порядочные люди. Мы работаем здесь уже два года, и ни разу не было задержки с зарплатой, вы представляете, ни разу! И, что скрывать, здесь мы сыты и даже одеты. Разве могли бы мы себе позволить такие платья, что носит моя дочь? Это хозяйка подарила, они ей стали малы, не выбрасывать же.
Искренне порадовался за эту женщину, так как знал, что на фирме, руководимой ее хозяином, не выплачивали зарплату рабочим больше полугода, а хозяйка, вероятно, потеряла надежду вернуться к прежней фигуре.
Как и следовало ожидать, жена дяди Жаке не могла скрыть восхищения подарками, внимательно осмотрела не меня, а мою внешность. Меня, как и прежде, она предпочла не замечать, ограничившись сухой фразой:
-- Здравствуй, Батыр.
А вот дядя Жаке тепло улыбнулся и крепко пожал руку.
-- Пока готовится чай, пройдем в кабинет.
В кабинете, казалось, все было без изменений, но на столе я увидел книги нового времени: Сорос, Карнеги, недоступный ранее Ницше и неизвестный мне Иммануэль Валлерстайн. Заметив мой взгляд, дядя Жаке с ноткой самоиронии сказал:
- Вот, Батыр, теперь познаю их философию. Что поделаешь. Если бы мы могли прочесть это в свое время, глядишь, все было бы по-другому. Но и сейчас не все так плохо, что скажешь?
Пусть не покажется это вам пустой стариковской болтовней. В обычном, на первый взгляд, вопросе было многое скрыто. Дяде Жаке решил изучить меня, понять кем я стал, как и о чем думаю. Отвечать на такие вопросы односложно нельзя, но давать развернутый ответ, изображать из себя крутого философа не хотелось.
- По-разному, дядя Жаке, - я решил быть осторожным, - трудные времена, но что поделаешь, выбора нет. Если сильно постараться, то что-то получается.
Дядя Жаке испытующе посмотрел мне в глаза, и, кажется, оценил осторожность.
- Слышал о твоих успехах, Батыр, похвально, - и вдруг он неожиданно спросил. - В твоей биографии нет черных пятен, ты чист?
Наверное, в этот момент на моем лбу выступил холодный пот. Не помню, но так всегда пишут в романах, описывая героя в минуты сильнейшего волнения. Перед моими глазами всплыл образ Шефа и его последние слова.
Но причем здесь дядя Жаке, что мог он знать об этом, не самом приятном эпизоде в моей биографии? Его взгляд сверлил, и я понял, что от честного ответа не уйти. Ложь стала бы приговором взаимному уважению и доверию, которыми я так дорожил и не хотел, сам не понимая почему, потерять. Я сделал то, что и должен быть сделать.
- Мой шеф (здесь я произнес его имя), отпуская, сказал, что он сдержал слово. Я чист.
Я оставил лазейку на тот случай, если бы дядя Жаке стал "играть в несознанку" или, другими словами, сделал вид, что не понимает, о чем идет речь. Тогда бы я тоже сделал вид, что оговорился, мол, хотел сказать совсем другое. Ну, вы понимаете, мы все себя так ведем когда попадаем в неловкое положение. Но случилось невообразимое. Дядя Жаке молча принял ответ, ничему не удивился и невозмутимо пригласил к столу.
За столом мы старательно не упоминали имя Римы. Я, как раскаявшийся преступник, честно признался хозяйке дома в том, сколько комнат в моей квартире, какого года выпуска машина, где покупаю продукты и приобретаю одежду. Она восхищенно покачивала головой, цокала языком, но вслух произнесла совсем не то, что я надеялся услышать.
-- Надо же, и кто бы мог подумать...
Дядя Жаке с упреком посмотрел на жену, но ничего не сказал. Он опять пригласил пройти в кабинет, где, как я догадался, и должен был состояться основной разговор. "Посоветоваться".
Усевшись в кресло, дядя Жаке тут же приступил:
- У Римы, а точнее у ее мужа, - здесь дядя Жаке недовольно поморщился, - возникли серьезные проблемы. Он наделал долгов и попал в неприятную ситуацию.
Мне, бывшему специалисту по вышибанию долгов, не надо объяснять, что значит "неприятная ситуацию". Вспомнил самодовольную морду Сиропа, холодный и жестокий взгляд Шефа. И вдруг меня передернуло - Рима в опасности! Старику надо отдать должное, понимая возможные последствия для любимой и единственной дочери, он крепко держал себя в руках.
- Понимаешь, мне, аксакалу, как-то неловко вмешиваться в эту проблему. Вот я и подумал, может быть ты сможешь помочь?
Вероятно, следовало расспросить его: о какой сумме идет речь, кто и как "напрягает" Марата, сколько осталось времени для решения вопроса, но, взглянув на дядю Жаке, понял, он ждет другого. Не раздумывая, я решительно ответил:
-- Да.
Рима
Настоящий волшебник
Наступили черные дни. Однажды Марат вернулся только под утро. На него страшно было смотреть. Глаз неимоверно распух, костюм был безнадежно изорван. Он молча прошел в комнату, отмахнулся от спешно приготовленных примочек и попросил присесть:
- Должен тебе кое-что сказать. Кредиторы обратились к помощи бандитов и требуют возврата долгов. Счетчик, как они сказали, уже включен.
Я молча слушала.
- Придется распродать наше имущество. Этих денег хватит только на то, чтобы погасить треть долга. Возможно, чем-то поможет мой отец. Что делать дальше пока не знаю.
На его глазах проступили слезы, но Марат не из тех, кто может позволить себе заплакать. Он взял в себя в руки и продолжил:
- Я виноват перед тобой, Рима. Прости, если сможешь. Ты вернешься к родителям, с разводом проблем не будет.
Я растерялась. О чем он говорит? Выходит, он предлагает мне уйти. Какой "благородный"!
- Не надо так говорить, Марат, - и без особой веры в успех, добавила, - поговорю с папой, может, и он чем-нибудь поможет.
- Исключено, я ослушался твоего отца, и ждать от него помощи не стоит.
Нам, женщинам, все-таки, легче. Мужчины носятся со своей гордостью, как спортсмены с олимпийской медалью. И тем самым обрекают себя порой на невыносимые страдания. Обычная, простая человеческая просьба ими воспринимается как нечто унизительное, способное нанести ущерб их бесценной и бесконечно превозносимой гордости. Я немедленно направилась к папе.
Я рассказала ему все, начиная от создания Маратом собственной фирмы, поездки в Париж, бесконечных переговорах с клиентами и, наконец, о его распухшем глазе.
Папа глубоко вздохнул, надолго призадумался и сказал:
- Послушай внимательно, дочка, и ответь, только пожалуйста, честно.
Вообще-то всегда стараюсь быть честной с папой, кроме тех вещей, которые ему знать не положено, по той простой причине, что он - мужчина. И папа, как мне казалось, всегда соблюдал этот паритет, не задавая неприятных вопросов. Но сегодня он впервые нарушил нашу негласную договоренность.
-- Ты ведь не любишь Марата, верно?
Возможно, в любой другой ситуации я набралась бы смелости и честно все рассказала. Но не теперь.
- Папа, мой муж в беде. И я вместе с ним. Вместе. Что еще ты хочешь услышать?
- Мне этого достаточно, - и, выдержав паузу, добавил, - но на вопрос ты не ответила.
Я промолчала. Молчание бывает красноречивей слов.
-- Хорошо. Надо подумать, что можно сделать.
Началась чехарда ужасных событий. Обожаемый Маратом автомобиль исчез первым. Марат с грустным смехом рассказывал о том, как он покупал билет в трамвае:
- Сначала встал в проходе, и каждый входящий в трамвай посчитал своим долгом пихнуть меня в спину. А затем пассажиры приняли меня за идиота, когда я стал выяснять стоимость проезда!
Исчезновение автомобиля я приняла стоически, но когда из дома стали выносить мебель, и в том числе любимое кресло-качалку, не выдержала и расплакалась. Марат, переживающий не меньше моего, крепко встряхнул меня и с металлом в голосе произнес:
- Я предупреждал - твой муж неудачник!
И, взяв себя в руки, добавил:
- Прости. Ты молода и красива. У тебя все должно получиться. Так что давай расстанемся.
Он меня достал. Я так и сказала.