Глава 7
Годы шли своим чередом, и каждый следующий был похож на предыдущий. И все же небольшая разница чувствовалась: я все меньше хотела следовать правилам, диктуемым моими родителями, все больше желала независимости, и мне все сильнее надоедали соседи, падкие на осуждение. Обаятельного проповедника арестовали в Сако, судили и отправили в тюрьму, но затем он бежал и таинственным образом исчез. Однако после его исчезновения беспокойство не угасло. Недовольство бурлило в глубине. В воздухе витали страсти — даже в таком уединенном городке, каким был Сент-Эндрю, ходили разговоры о независимости от Массачусетса, о создании отдельного штата. Но если землевладельцев вроде Чарльза Сент-Эндрю и волновала судьба нажитого ими капитала, они своих тревог не выказывали, держали их при себе.
С годами меня все больше волновали подобные серьезные вопросы, хотя возможностей проявлять любопытство у меня по-прежнему было немного. Девушкам в ту пору полагалось интересоваться только домашними делами: как испечь каравай сдобного хлеба, как подоить стареющую корову. Женщина должна была уметь хорошо шить, она должна была знать, как вылечить лихорадящего ребенка. Все это, видимо, служило проверкой — получится ли из девушки хорошая жена, но состязания такого рода меня мало интересовали. Я хотела стать женой одного-единственного мужчины, а ему было мало дела до того, хорошо ли пропеклась корочка у каравая.
Меньше всего из домашних дел мне нравилась стирка. Легкую одежду можно было отнести на речку и там хорошенько прополоскать и отжать. Но несколько раз в году приходилось устраивать большую стирку. Тогда во дворе ставился на огонь большой котел, и в нем целый день кипятили белье, а потом полоскали и сушили. Работа была очень тяжелая. Приходилось погружать руки в кипяток и раствор щелока, выкручивать тяжелые шерстяные вещи, раскладывать их для просушки на кустах или развешивать на ветвях деревьев. День стирки выбирали очень старательно. Он должен был быть погожим, солнечным, и другими делами в этот день не занимались.
Мне помнится один такой день, ранней осенью в тот год, когда мне минуло двадцать лет. Странное дело: мать отправила Мэве и Глиннис помогать отцу ворошить сено, а мы с ней остались стирать вдвоем. В то утро она была странно тиха. Пока закипала вода, мать выносила во двор все, что было нужно для стирки — мешочек со щелоком, сушеную лаванду и палки, которыми мы перемешивали белье в котле.
— Пришла пора нам с тобой серьезно поговорить, — наконец сказала мать, когда мы с ней стояли у котла и смотрели, как к поверхности воды со дна поднимаются пузырьки. — Пора подумать о том, что тебе нужно начать самостоятельную жизнь, Ланор. Ты уже не ребенок. Ты уже взрослая, тебе пора замуж…
На самом деле, я уже была значительно старше того возраста, когда принято выходить замуж. Я уже гадала, что могут предпринять мои родители. Ни я, ни мои сестры, ни мой брат ни с кем не были помолвлены.
— …Поэтому нам нужно поговорить о господине Сент-Эндрю.
Мать затаила дыхание и пристально посмотрела на меня.
У меня от волнения затрепетало сердце. Какая еще могла быть причина упоминать имя Джонатана в связи с замужеством, если только отец не собрался сосватать меня за него? От радости и удивления я лишилась дара речи. Изумление охватило меня потому, что я знала: отец теперь недолюбливает семейство Сент-Эндрю. Очень многое случилось с тех пор, как семьи пошли за Чарльзом Сент-Эндрю на север. Его отношения с остальными горожанами — с теми мужчинами, которые прежде ему доверяли, стали натянутыми.
Мать строго посмотрела на меня:
— Я говорю это тебе как любящая мать, Ланор: ты должна перестать водить дружбу с господином Джонатаном. Вы уж не дети. Если так будет продолжаться, ничего хорошего из этого не выйдет.
Я не чувствовала, как мою кожу обжигает пар, исходящий от кипящей воды. Я не мигая смотрела на мать.
Она, заметив, как я потрясена, поспешно продолжала:
— Ты должна понять, Ланор, — какой парень захочет жениться на тебе, если всем видно, как сильно ты влюблена в Джонатана?
— Я не влюблена в Джонатана, — возразила я хриплым голосом. — Мы с ним просто друзья.