Я успела обрести хладнокровие и отступила от Софии на несколько шагов, словно она была безумна или опасна:
— Конечно, это он просил меня повидаться с тобой — иначе откуда бы я узнала, что ты беременна? Он отчаялся, тщетно пытаясь вразумить тебя, и попросил, чтобы я поговорила с тобой как женщина с женщиной. И, как женщина, я говорю тебе: я знаю, что у тебя на уме. Ты хочешь воспользоваться беременностью в своих интересах. Ты хочешь заполучить богатого и красивого муженька вместо своего никчемного Иеремии. Да быть может, и ребенка-то никакого нет. У тебя и живота не заметно. Что же до моих отношений с Джонатаном, то мы с ним просто очень крепко дружим. Наша дружба чиста и невинна, мы с ним роднее, чем брат с сестрой, но только ты вряд ли это поймешь, — надменно проговорила я. — Ты, похоже, не представляешь других отношений с мужчиной, кроме таких, когда тебе юбки задирают. Подумай об этом хорошенько, София Якобс. Это твоя беда, и решение в твоих руках. Выбери самый легкий ответ. Роди ребенка Иеремии. И больше не приближайся к Джонатану: он не желает тебя видеть, — решительно закончила я и вышла из амбара.
По дороге домой я дрожала от страха и триумфа. Волнение не отступало, и я вся горела, хотя было холодно. Я призвала на помощь все свое мужество, чтобы защитить Джонатана, и действовала с потрясающей уверенностью. Я даже не знала, что способна на такое. Раньше в разговорах с людьми я никогда не повышала голос, никогда столь яростно не отстаивала свою позицию. Честно говоря, осознание своей внутренней силы, с одной стороны, напугало меня, но с другой — радостно взволновало. Я шла домой по лесу, у меня разрумянились щеки и слегка кружилась голова. Ощущение было такое, что я способна на все.
Глава 9
На следующее утро меня разбудил выстрел. Стреляли из мушкета пороховым зарядом. Когда в такое время стреляли из мушкета, это означало беду: пожар в соседском доме, нападение разбойников, несчастный случай. Выстрел донесся со стороны фермы Якобсов, я это сразу поняла.
Я укрылась одеялом с головой и, притворившись спящей, стала прислушиваться к голосам, доносившимся из родительской спальни. Я услышала, как отец встал и вышел за дверь. Мать последовала за ним. Наверное, она завернулась в шаль и принялась за обычные утренние дела: разожгла огонь в очаге, подвесила котелок с водой. Я села на кровати. Мне ужасно не хотелось вставать босыми ногами на холодный дощатый пол и начинать этот странный и явно нехороший день.
Вскоре вернулся отец. Я к этому времени уже спустилась вниз.
— Вставай, Невин, — принялся он будить крепко спящего сына. — Ты должен пойти со мной.
— А это очень нужно? — недовольным, сонным голосом пробормотал мой брат. — Мне ж скоту корм задать надо…
— Я пойду с тобой, отец! — крикнула я сверху и поспешно начала одеваться. Сердце у меня уже билось так часто, что мне нестерпимо было находиться в доме и ждать вестей о том, что стряслось. Я должна была пойти с отцом туда, откуда прозвучал сигнал тревоги.
Ночью выпал первый снег. Я шагала следом за отцом, пытаясь окончательно проснуться. Я сосредоточилась на том, чтобы ступать по следам, которые отец оставлял на свежевыпавшем снеге. С моих губ срывались облачка пара, на кончике носа повисла капелька.
Впереди нас, с края лощины, открывался вид на ферму Якобсов. Казалось, посреди белых снегов стоит коричневая деревянная солонка. К ферме начали сходиться люди. Они приближались со всех сторон — пешком и верхом на лошадях. От этого зрелища мое сердце опять забилось чаще.
— Мы идем к Якобсам? — спросила я, глядя отцу в спину.
— Да, Ланор, — коротко, но беззлобно отозвался отец. Он, как обычно, был скуп на слова.
Я с трудом сдерживала волнение:
— Как ты думаешь, что случилось?
— Думаю, скоро мы это узнаем, — спокойно ответил отец.
На ферму Якобсов пришло по одному человеку от всех семейств в городе, кроме Сент-Эндрю, но они жили от Якобсов дальше всех и могли не услышать выстрел. Женщины были одеты как попало: кто-то в халате, у кого-то из-под плаща выглядывал неровный подол ночной сорочки, у кого-то волосы были растрепаны. Я следом за отцом прошла через небольшую толпу. Наконец мы протолкались к крыльцу. Рядом с крыльцом на грязном снегу на коленях стоял Иеремия Якобс. Похоже, он одевался впопыхах. Штаны натянуты кое-как, ботинки не зашнурованы, на плечи наброшен плед. К крыльцу был прислонен его старинный мушкетон — то самое оружие, из которого Иеремия выстрелил и объявил тревогу. Некрасивое лицо Иеремии было искажено гримасой ужаса, его глаза покраснели, губы потрескались и кровоточили. Обычно он был туп и непробиваем, поэтому сейчас смотреть на него было страшно.