– Как твой роскошный дорогущий отель?
– Приличный. А твой? – спросила Наоми.
– Как раз смотрю на него. Скажем так… практичный. Приличней твоего.
– Приличней?
– Да, потому что твой слишком хорош для журналиста.
– И не говори. Никак не могу избавиться от замашек богатенькой девочки. Кстати, о девочках. Понравилась тебе твоя пациентка?
– Очень красивая. Правда очень.
– Как все обреченные?
– Как все славянки.
– Да она опасна, – заметила Наоми. И не шутила.
– Она действительно опасна. Радиоактивна в прямом смысле этого слова. Очарование упадка. Что Аростеги? Смотрел его интервью. Неподражаемый. Умопомрачительный, как все французские интеллектуалы, – до тошноты.
– Когда найду его, непременно тебе расскажу. А никто, похоже, не знает, где он, даже префект полиции.
Наоми вдруг расхотелось говорить Натану, что она нашла человека, через которого сможет выйти на Аростеги, хотя именно для этого она и позвонила. Почему? Из-за красивых славянок?
– И все же Селестина будет на сентябрьской обложке. Она еще соблазнительней. Красивые и мертвые – это всегда бомба.
Бомба – вот что нужно было журналу “Дурная слава” (Наоми в основном писала для него), чей главный редактор, Боб Барбериан, и сам пользовался дурной славой за пьяные разглагольствования, превращавшиеся затем в блестящие статьи, которые невозможно было не читать; обычно они не обходились без описания каких-нибудь немыслимых убийств. “Дурная слава” копировала “Конфиденшел” – скандальное издание пятидесятых: яркая, агрессивная обложка, верстка в стиле ретро. Наоми любила “Дурную славу” за бесшабашность, ироничность и простодушие – работа с журналом пробуждала эти качества в ней самой.
– Ясно. А ему действительно есть что рассказать? Я убил свою жену и съел ее. И как ты будешь это развивать?
– Никто не хочет, чтобы он оказался убийцей, – сказала Наоми. – Этой паре вся страна благоволит, уж не знаю почему. Даже полиция не верит в его вину. Я тут кое-что разузнала и, честно говоря, не удивлюсь, если Селестину убил из ревности какой-нибудь любовник-студент.
Может, у Эрве есть соображения на этот счет, вдруг подумала Наоми. А может, он и есть убийца?
– А студенты печально известны тем, что плохо питаются. Захожу в лифт. Если связь прервется, перезвоню.
Натан жил на третьем, последнем этаже, связь действительно прервалась, и он перезвонил Наоми, уже войдя в номер.
– Насколько я понимаю, моим макрообъективом ты снимала только экран своего ноутбука.
– Очень смешно. Ну а ты? Пришлешь мне снимки своей обреченной красавицы?
Лишь самую малость Натан помедлил с ответом, но Наоми была задета.
– Я снимал только во время операции, и то немного. По правде говоря, она мне не позволила. Сказала, что больна и безобразна.
– Раньше тебя это не останавливало, – подначила Наоми.
– А тут остановило сразу.
Наоми долго молчала, а потом сказала:
– Очень хочу тебя увидеть. Амстердам или Франкфурт?
– Буду в Амстердаме. Уже купил билет до Нью-Йорка с пересадкой. Прилетаю в 14:00. Успеешь?
– К двум успею. До встречи, милый.
– Пока, милая.
Натан нажал отбой. Вот она, жизнь с Наоми, – сплошная абстракция. Как добрался до комнаты, Натан почти не помнил, только как отключился телефон в лифте. Ничего не помнил – ни запахов, ни звуков, ни картинки. Разговор поглотил его целиком, голос Наоми звучал у него в голове. Натан включил ноутбук, полистал фотографии Дуни – операция, купальня, номер в “Геллерте”, они вдвоем в постели. Натана не смущало, что эти снимки волнуют его лишь как постороннего зрителя, наткнувшегося на подпольные порнографические фото знаменитостей, которые еще не прогремели, не стали достоянием общественности. Натан был чувственным человеком и ценителем собственной чувственности, все ее проявления увлекали его и доставляли удовольствие. А прекрасная Дуня и впрямь выглядела обреченной, так же как на фотографиях, сделанных позже в ресторане Мольнара в Пеште, на левом берегу Дуная. Она ненормальная, подумал Натан, когда Дуня захотела пойти туда – в ресторан, которым владел ее онколог, где на стенах висели фотографии обнаженных пациентов, да еще во время интенсивного курса лечения от рака. Еще того хуже, Мольнар грозился встретить их там собственной персоной, всячески ублажать, лично подавать им блюда и в самых изнурительных деталях рассказывать, как они приготовлены, а также намекнул, подмигивая с улыбочкой маньяка, что будет стоять над душой, рядом с зарезервированным для них столиком в углу, и наблюдать, как Натан и Дуня открывают ротики и, не торопясь, смакуя, пробуют эти самые блюда.