— Обижаете, барин. Простите ради Христа, товарищ.
— Ох, — Георгий Николаевич вздохнул. — Ничего, привыкнешь. Мы-то привыкли кое-как. Времени тебе неделя, если не найдешь золотишко или решишь потом себе прибрать, так и будет. Серчать мы на тебя не станем.
— Да что ж вы такое, ба… товарищ, говорите. У меня ж совесть есть, неужели я Леонида Палыча и вас обмануть могу, да ни в жисть.
— Дело твое. Мы тебе, Никифор, доверяем, почитай, как себе самим. Леонид Павлович за тебя головой поручился, поэтому я так откровенно с тобой разговариваю. Да ты меня знаешь, если я что сказал, так и будет.
— Знаю, — Никифор помрачнел, хоть вида не показал. Служба — это хорошо, когда баре щедрые, вдесятеро лучше. Но не вот такие, как этот, пришибет, словно таракана, и не поморщится, покойнику-то никаких денег не нужно. — Рад стараться.
Глава 11
Старший кассир Ферапонтова нашлась во вторник, 13 сентября, в лесополосе по дороге из Рогожска в деревню Пешково, аккурат на берегу реки Клязьма. Тело женщины сильно пострадало, за почти две недели на жаре распухло, да и животные успели обглодать ей лицо, ноги и часть тела. Опознали кассиршу по вещам, оставшимся при ней, не хватало только сумочки, которую она носила с собой, но и ту обнаружили в доме деревенского жителя, который о теле доложил. Что делала женщина на берегу реки в стороне от Рогожска, хотя обитала по другую сторону железной дороги неподалеку от банка, узнать не удалось — ее сослуживцы, допрошенные Мальцевым, все как один утверждали, что жила Ферапонтова уединенно, детей у нее не было, после смерти мужа от тифа в лихие революционные годы так спутника жизни себе и не нашла. На квартире, где проживала кассир, вещи лежали на своих местах, из чего следствие сделало вывод, что она до дома в тот день не добралась. Соседи тоже подтвердили, что уже неделю ее не видели, но поскольку характер женщина имела склочный и дружбы ни с кем не водила, то и не беспокоились.
— Делов-то, — один из них, средних лет слесарь горводоканала, равнодушно смотрел через следователя, — ну пропала, мало ли людей пропадает. Женщина она была, вот те крест, никудышная, отвыкла от мужской ласки за столько лет. Правда, хахаль у нее появился не так давно, что он в ней нашел, не знаю, может слепой или до страшных баб охочий.
— А кто, знаешь?
— Не-а, не наше это дело, — слесарь рыгнул, сплюнул. — Слухи ходили, что сошлась она с кем-то с работы своей, так вам баб надо порасспросить, сплетни — это их любимое занятие. Как встретятся, толкуют часами обо всех вокруг, кто куда гуляет, да что делает.
— Спрошу, — пообещал Мальцев. — Что еще знаешь?
— Да ничего. Мое дело маленькое, если труба там прорвет или на башне водонапорной непорядок, тем и занимаемся, а в чужие дела не лезем. Квартерку вот жаль, хорошая квартерка, теплая и с отоплением паровым, кому достанется, не знаете?
Следователь не знал.
— Родственники в Ленинграде остались, — Карецкий успел проверить домовые книги в коммунхозе. — Зарплату эта Ферапонтова почти не тратила, часть отсылала сестре, остальное держала дома, за притолокой. Мы посчитали, там лишнего ничего нет, примерно лет пять копила, наверное. Значит, не ограбление это.
— Да ясно, что замешана она, — Мальцев аккуратно подшил результаты вскрытия в папку, туда же положил протокол обыска. — Зарезана так же, как Чухонин, значит, этот банковский охранник, Бондарь который, ее и прикончил. Он же и тем хахалем таинственным наверняка был, соседки рассказали, что последний месяц чуть ли не у нее дома жил, и по приметам подходит, фотографию вроде как опознали.
— На почве страсти убийство получается?
— Там, сам понимаешь, страсть к деньгам. Но он что ее, что Чухонина аккуратно прикончил, так, чтобы не мучились. Удар между пятым и шестым ребром, прямо в верхушку сердца, а потом вскрытое горло, видно, что мастер работал, Райх на эти разрезы как на картину смотрел, только что слюни от восхищения не пустил. Сказал, что Бондаря этого сразу бы к столу хирургическому поставил.
— К стенке эту мразь поставить. Он ведь раньше кем был — штопарь, крови на руках не налипло, знаменит исключительно по наглости, под носом милиции гоп-стоп проворачивал, а теперь, считай, мокрушником заделался, — Карецкий потер синяки под глазами. — Хотя и улов большой, за такое прирезать не грех, по их понятиям. По бумагам своим накопал что-нибудь?