— Валяются в кабинете. В пятницу верну, глухое дело, — следователь поднялся. — С сумкой вот интересно, эксперт говорит, что растянута она, видимо, таскали в ней что-то, что плохо помещалось. И другие кассиры тоже говорят, что в тот день плотно набита была, причем и когда на работу пришла, и когда уходила. Мы в ее столе пачку смятых газет нашли.
— Думаешь, она вынесла деньги?
— Только если небольшую часть, там бумажек этих на восемьдесят кило было. Сразу бы заметили. Нет, что-то другое она вытаскивала, только узнать бы — что. У директора банка не спросишь теперь, чем она занималась, вроде бы просто кассой заведовала, и все. Но в этом направлении копать и копать. Кстати, тот крестьянин, который Ферапонтову на бережке нашел, написал, что сумочку у себя припрятал, чтобы не пропала, а потом запамятовал. Дом мы его обыскали, ничего не нашли лишнего. Так я его завтра отпущу.
— Ну и правильно. Мог бы вообще смолчать, валяется труп и валяется.
— Я к тому, что проследить за ним надо. Вроде бы сумка нетронутая, там и деньги оставались, двадцать рублей с мелочью, и помада, и даже кусок булки засохшей, но мало ли еще что было, и он это сховал где-то, так обязательно побежит проверить, на месте или нет. Приставь когонибудь, надежды мало, скорее всего, этот Бондарь все и забрал. Но вдруг осталось чего.
— Хорошо, попробую. Но здесь, в городе, проследить-то нетрудно, а вот на деревне, они ж все друг друга знают, дело гиблое.
— Все равно, хоть как.
— Ладно. Ты мне вот что скажи, что это за жизнь, Пал Евсеич, а? Живет человек, ну склочный чуть, сварливый, никого не трогает, работает себе в банке, а потом пропадает — и не нужен никому. Так?
— Так. Сестра ее в Ленинграде огорчилась, что денег больше не будет каждый месяц, она там с дитями одна без мужа живет, сюда до того, что случилось, и не собиралась приезжать, родственницу проведать, — согласился Мальцев. — Зато теперь квартира ей досталась, и запрятанные ценности придется вручить, трудовые доходы, так сказать. Так что выезжает при первой же оказии, в наследство вступить. Ты мне вот сам скажи, чего такой сентиментальный стал? То детишки тебя волнуют, то Ферапонтова эта. Размяк ты, Сан Саныч, Гирин ваш мне как-то рассказывал, что вы с ним басмачей шашками рубили и не морщились, а сейчас вон прямо как девица на выданье себя ведешь. Отдохнуть тебе надо, на курорт съездить, морским воздухом подышать, жирного поесть хорошенько да баб полапать, а то ребята твои хоть и молодцы, но без тебя никуда. Ладно, поговорили, и хорошо. Карманников я забираю, грабителей вокзальных — тоже. Хоть что-то будет, чтобы этому Якушину из столицы показать, потому как чувствую, не увидеть нам банковских денег никогда.
Произошедшее в городе волновало не только сотрудников органов правопорядка. Травин так и не оставил идею пробраться в ресторан и там всех хорошенько порасспросить, пользуясь служебным положением. Но перед этим он решил посетить злачное место, так сказать, инкогнито, под видом простого посетителя.
Солидная по уездным меркам публика собиралась в «Ливадии» часов в десять вечера — пошвырять червонцы друг перед другом. Днем заведение вело себя гораздо скромнее — там давали недорогие обеды из того, что не съели накануне, по шестьдесят копеек с носа, чем и пользовались служащие совучреждений и просто проезжие, благо ресторан находился недалеко от вокзала и практически в центре города. Когда рабочий день в учреждениях заканчивался, цены в «Ливадии» подрастали до полутора рублей, на эту сумму можно было взять недорогую мясную или рыбную закуску и что-нибудь из горячего, а если добавить еще рубль — то и паюсной икорки с копченой осетриной. Тут уже появлялись работники властных органов, которым с нэпманами сидеть было вроде как не с руки и не с зарплаты, а разгульной жизни хотелось. Тем более, сразу после плотного ужина можно было переместиться в расположенный рядом кинотеатр «Колизей» и там уже культурно завершить вечер.
Операцию проникновения Травин решил совместить с приятным, подхватил после рабочего дня Любу Акимкину и, не слушая возражений, поволок в ресторан. Машинистка бывала там несколько раз, впечатление на нее произвел разве что швейцар, который в дневное время отдыхал, а так особого восторга она не высказала. Да и публика была знакомая — за одним из столов сидел даже секретарь профсоюзной ячейки, запивая водкой расстегай. Ни певички, ни музыкантов на сцене не было, кроме одинокого тапера, который наигрывал какую-то игривую мелодию.