— Пересмотрел свои взгляды на жизнь, — я пожал плечами.
— Вы можете хохмить сколько угодно, — скривился Распутин. — Мне нет дела до ваших секретов. Меня самого уже ничего не изменит. Слишком поздно. Но до того, как стать частью той ненависти, что питает моего драгуна, я хотел бы узнать правду.
Во взгляде Распутина проскользнуло нечто похожее на печаль. Но оно появилось и исчезло настолько быстро, что мне не удалось разобраться. На краткий миг мне стало жаль этого человека. Он заслуживал правды. Но не понял и не принял бы ее. Услышь он историю о переселении души, то счел бы, что я над ним попросту издеваюсь.
Но и оскорблять его молчанием было бы не лучшим решением.
— Простите, Григорий Ефимович, но у меня нет ответа на ваш вопрос. В первое наше знакомство Чернобог едва не убил меня, а потом… я будто проснулся ото сна. И все изменилось.
— Что же, — задумчиво протянул Распутин. — Похоже, древние драгуны хранят куда больше тайн, чем мы думаем. Благодарю, что показали мне ваш доспех. Теперь пора нам возвращаться в Академию. Вы одолжите мне своего шофера?
— Одолжить? — не понял я. — Но мы же поедем вместе.
— Вы приведете с собой Чернобога, — заявил мой наставник. — Как я уже говорил — другие драгуны вас не примут, да и ваш не простит измены. Мне придется обучать вас править именно Чернобогом. Кто знает, возможно, он откроет нам свои темные секреты.
— А захотим ли мы их узнать? — от взгляда Распутина мне стало не по себе.
Он же тяжело вздохнул и произнес:
— Меня мучит иной вопрос: какую цену придется заплатить за эти знания.
— Но не вы ли недавно сказали, что достойная цель оправдывает любые средства? — парировал я.
— Это так, — не стал спорить Распутин.
И в этот момент я четко осознал, что он легко разменяет на тайны Чернобога не только мою жизнь, но и свою тоже.
7. Лиха беда начало
Распутин дозволил мне вернуться в Академию чуть позже, а сам уехал обратно вместе с Федором сразу же, как только покинул подземелье. Стоило машине выехать за территорию парка, как стоявшие за моей спиной порченые с облегчением выдохнули.
— Очень жуткий дяденька, — прошептала Акулина. — И сам страшный, и вещи страшные рассказывал.
— Ну-ка цыц! — прикрикнул на ученицу Петрович. — Тебя не учили про благородных господ дурного не говорить?
— Учили, дедушка, — поспешно закивала девчонка. Она глядела на старшего порченого глазами доверчивого теленка. — Бранили за это, на чем свет стоит. И пороли даже. Но вы же сами сказали, что наш барин так не поступит.
— Ну, это он сейчас так не поступает, — почесал косматую голову Петрович, — а раньше-то, конечно, порол — только в путь. Слуги на конюшнях так выли, что даже в подвалах слышно было.
— Прохор говорил, — красные глаза Ксении зловеще прищурились, когда она наклонилась к младшей помощнице, — что прошлая горничная случайно разбила чашку, так барин ее в конюшне привязал и плеткой всю ночь лупил, да так, что кожа со спины слезла! Демидка потом два дня кровь смывал со стен и пола.
— Батюшки! — Акулина спрятала лицо в ладошках. — Страх-то какой!
— Во-первых, — я резко развернулся на каблуках и окинул слуг суровым взглядом, — прекратите говорить обо мне, словно меня тут нет. Во-вторых: хватит меня демонизировать. В-третьих: не надо пугать ребенка. Иначе Демидке придется снова отмывать конюшни.
Порченые побледнели так, будто вот-вот грохнуться в обморок. У Акулины так и вовсе подбородок затрясся, а на глаза слезы навернулись. Наверное, я чуть перегнул палку с устрашением.
— Да ладно, я просто шучу, — в силу чуть заостренных и хищных черт лица, моя улыбка больше походила на оскал. — Но впредь вtдите себя приличнее. Не заставляйте меня жалеть о том, что дозволяю вам куда больше, чем положено порченым в других домах.
— Совсем они распустились, Ваше сиятельство, — поддакнул Прохор, который, подобно Дее, оказался на крыльце невесть откуда. — Балуете вы их! Пряники, конечно, хорошо, но и кнута надо бы давать, чтобы не запамятовали, какого это.
Актер из Прохора был паршивый — несмотря на тон и слова, в его глазах читалась забота о порченых. Проявлял он снисхождение и к Демидке, и к Евдокии. Даже Дею принял и возомнил себя защитником всех слуг в этом доме.
Я ничего против не имел, но не мог не напустить на себя строгий вид и не подшутить над ним:
— И почему про меня полно скверных историй, но нет ни одной про моего жестокого и сурового дворского? Вот уж кто в действительности цепной пёс Воронцовых, не ведающий жалости ни к себе, ни к окружающим.
— Ась? — Прохор шумно сглотнул и отвел взгляд. — Дык… ну я ж это… Там… туда-сюда…