Перед тем, как отрубить ногу, Гришке дали целый жбан меду-насыти с отваром сон-травы.
- Испей-ко... Заснешь - ничо не услышишь, ничо не почуешь, - успокаивала бабка Воробьиха, подавая снадобье...
Он уснул. Дед Васько привязал его широкими ремнями к лавке, чтобы не бился, оголил ногу, перевязал туго сыромятным узким ремнем повыше будущей культи, конец закрепил. Оглянулся - так ли сделал.
Сноха подошла к Гришке - в глазах слезы, - попрощалась как с покойником, перекрестилась, и, закрыв лицо подолом сарафана, взвыв, выскочила из избы.
Дед Васько и бабка Воробьиха встали на колени перед иконой Святой Богородицы - в руках горящие свечки - зашептали молитвы: просили прощения за такой жестокий способ лечения...
Дед встал, суровый, решительный, взял в большие, мелко дрожащие руки секиру с очищенным на огне лезвием, подложил чурбак под ногу и... Секира с прямой дубовой ручкой, описав в воздухе полукруг, впилась хищно - отрубила ногу - в дерево, - нижняя часть голени с обезображенной ступней, как мертвый кусок мяса, упала, кровавя черной кровью земляной пол... Обрубок, подобно отрубленной гусиной шее, забился, брызгая алой кровью, растягивая сыромятные ремни - треснула лавка под рванувшимся Гришкиным телом, - из широко открытого рта - ужасный крик-стон... Непривязанной головой бился, мотал ею туда и сюда... Мучительно-жалобно кричал... Наконец, побелевший, как мел, обмяк, бессильно упала на постель голова с мокрыми волосами; заснул, выдыхая из себя тяжкий стон...
Прошло еще несколько недель. Нога-обрубок плохо заживала - не затягивалась кожей рана, хотя боли утихли, мучившие и после "операции".
За это время закрыло деревню черное крыло очередной - которой уже за последние годы! - беды: потерялись дед Васько с Санькой - ушли "рыбалить" и не вернулись - был ледоход...
Сошел снег в деревне (она стояла на возвышенности), на полях, полого спускающихся к речке и постепенно переходящих в луга. Остался крупнозернистый, льдистый снег в лесу да на тенистых склонах крутых глухих оврагов.
Не успели перемочь последнее горе - на пороге другое: - слегла бабка Воробьиха...
Сев на носу, а чем сеять? Все съели, и, если бы Опросинья не рыбачила "мордами", и не корова - пропали бы, перемерли...
* * *
...Гришка в последние дни часами лежал, уставя заслюдившиеся глаза на черный от сажи потолок; начал отказываться от еды.
О чем он думал?..
Опросинья - белая, высокая, грудастая, с чуть удлиненным лицом - пыталась расшевелить, растормошить его. Вот и сейчас, подавая вареные рыбки, заговорила:
- Ой, скоко окуней, язей налезло!... Наварили, сушить повесили... Пока рыба поднимается по протокам - самое время... А ты ешь, ешь!
Чего не ешь?..
- Не хочу... Иди, Опросюшка, иди...
Она обиженно выпятила нижнюю губу, пошла, шепча: "Святая Богородица! Помоги ему - на глазах тает..."
Реже стала Опросинья подходить к Гришке. Дети боязливо ходили около него.
"Ох, не встать ему уж!" - горестно вздыхала-жалела в платок дедова сноха у печи и, поворачиваясь к иконам, крестилась.
Однажды под вечер прошло по дому какое-то беспокойство, суетное оживление, и все стихло. Никого... Через некоторое время в избу вбежала запыхавшаяся Опросинья, кинулась в угол, к Гришке.
Он прикрыл глаза - будто спит.
- Вставай! Бабушка Агафья помирает...
- Кто? - удивленный и недовольный Гришка открыл глаза.
- Да бабка Вор... - и замолкла, перекрестилась девушка: нельзя умирающую по прозвищу называть. - Ну, та, котора ногу тебе лечила...
- Бабка Воробьиха?..
- Прости его, Исусе Христе! - снова закрестилась. - Больной - вот и...
- Не в своем уме?.. - перебил Гришка, заблестев глазами; приподнялся на локте. - Нет, в своем я уме и уже все обдумал - не приставайте ко мне - хватит людей... себя терзать - не мочь мне жить!.. Кому эдакой - ни вой, ни пахарь... Даже ребенки, и то понимают - ходят вокруг и крестятся, как возле покойника...
Опросинья краснела, набухали слезами голубые глаза, и вдруг грубо:
- Нелепицу городишь. Вставай, пошли! Бабушка Агафья всех велела к ей... Благославлять будет. А тебе особо... сказала: "Не придет - прокляну!.."
Гришка побледнел.
- Как пойду?!
- Как?.. Должен пойти - и все...
Гришка покрестился, пошептал молитву, овладел собой, успокоился. Все равно придется идти - не исполнить просьбу умирающей большой грех, тем более - чего уж таить - от бога не скроешь: обиду он затаил на бабушку Агафью, хотя и понимал, что нельзя так.
- Иди, неси какую-нибудь палку, штоб в подмышки упереться...
Опросинья ожила, блеснула зубами, бросилась в бабий кут и принесла кочергу.
- Ты што?!.. На кочерге?.. К умирающей - дура! - черти только эдак-то делают.
Виновато улыбнулась, снова метнулась - подала ухват и, не дав ничего сказать, приказала - потребовала:
- Некогда тута-ка палку искать - давай пошевеливай!..
Гришка только заскулил от боли и досады, поднимаясь с лежанки...
Шел он по улице, поддерживаемый Опросиньей, качаясь от слабости, опьяневший от свежего воздуха.
Зеленой дымкой укутаны березы, на черемухе густая зелень, на земле сквозь бурую прошлогоднюю траву проклюнулись ярко-зеленые иголочки - пахло молодой березой, черемухой, новорожденной зеленью - весной...
Теплое, красное солнце просвечивало сквозь листву - садилось.
Мягкий воздух гладил шею, грудь...
Гришке страстно захотелось жить, он почувствовал себя здоровым, сильным.
Опираясь левой рукой на девушку, правой на ухват, он уже начал подходить к большому двору с новым домом с подклетью, как откуда-то выскочили Ванька с Панькой.
Панька ахнула, развела руками:
- Ах, батюшки! - светоплеставленье!..
Гришка остановился, заозирался стыдливо, отбросил прочь ухват и оттолкнул Опросинью.
- Не пойду - дай палку, сатана!.. Што розинулась? - найди што-нибудь - я постою.
Опросинья прикрыла глаза ладонью, убежала в избу.
Гришка не смог выстоять на одной ноге - упал, больно ударился культей, потерял сознание...
Пришел в себя от прикосновений осторожных, нежных, любящих (это сразу почувствовал) женских рук. Открыл глаза и тут же смутился - он почему-то всегда смущался, когда видел ее, - перед ним на корточках сидела Аннушка. Так близко ее еще не видел.
Снизу вверх вглядывался в обеспокоенно-любящие синие глаза, красивое лицо, заглядывал в тонкий разрез глубоких ноздрей...
"Кого ж так напоминает?! - силился вспомнить, мелко дрожал; на лице выступил пот... - Марфу!..."
Заходя с помощью Аннушки и Опросиньи в избу к бабке Агафье, вдыхая до боли знакомый, родной запах женских волос, так напоминающий Марфу, подумал: "Почему Опросинья не такая - нет у ей такого... женского?.." Он не мог передать словами то чувство, которое испытывал, прикасаясь к Аннушкиному телу; что-то горячее, разогревающее душу и кровь, шло от нее. Как-будто до этого он был в темноте, в холоде, а теперь над ним взошло солнце: отогрело, осветило душу... Каждая клеточка, каждая капелька крови переполнились тем живительным, все одолевающим чувством, без которого не может жить ни один честный человек - любовью!..
Только вот нехорошо: не Васену, а Марфу вспомнил... Почему?! И вдруг озарило: в Васене любил Марфу!..
И даже сидя на лавке напротив лежащей в домовине48 бабки Агафьи, ушедшей в забытье - все остальные стояли вокруг, ждали, когда очнется, - продолжал ощущать Аннушку-Марфу...
Около изголовья умирающей, рядом с незнакомой суровой старушкой с иконой в руках, стояла с ребенком Аннушка. "Посмотреть бы на него - похож ли на Ванютку?.. - подумал о ее ребенке и тут же покаялся про себя перед Богом: - Прости великогрешного раба своего - не о том думающего!.."
- Пришел? - тихий, жуткий голос заставил всех вздрогнуть.
- Да, - шепотом ответила Аннушка. Болью, жалостью и любовью отозвался ее голос в Гришкином сердце...
- Подойди ближе, - попросила бабка Агафья, не открывая глаз. Он, повинуясь - откуда силы взялись! - встал на одну ногу, осторожно передвинул лавку, сел - совсем близко увидел желтое, иссохшее лицо умирающей, закрестился.