Хмыкнув, Валерия бросила очередной короткий взгляд на невозмутимого Лермонтова с сигаретой и всё-таки свиснула у него пиво. Отвернувшись, она сделала пару жадных глотков. Пузик тихонечко заучарл довольным котиком. Так не хотелось возвращать пенное на место, но после провокации всегда идёт ответное нападение, а защищаться с двумя свободными руками и не заполненным ртом намного удобнее. Сколько филигранного сарказма можно выдать. Но историк даже не хмыкнул.
«Неужели ничего не будет?» — размышляла мангальщица, расставляя первые готовые шампура, которые ей передали совершенно молча. — «Точно что-то задумал».
Она была уверена, что дело пахнет керосином, но мужчина вёл себя спокойно. Даже слишком. Вместо криков и скандалов, Даня пошловато поглядывал на девушку, украсив лицо ухмылкой, лениво прикладывался к банке и никак не реагировал на временную её пропажу.
— Скоро вернусь, — мягко сказал историк, повертев руками, испачканными в маринаде.
Как только учитель ушёл, Лерка медленно выдохнула. Она схватила пиво и прижалась к стенке сарая, за которым разжигала огонь. Малышева допивала остатки хмельного нефильтрованного и ругала себя за слабость. Вот могла же послать его! Могла же сказать, чтобы не приезжал! Или вообще врать ему дальше, или не врать и пресечь ухаживания ещё тогда в парке. Но нет! Причины-обстоятельства, непонятно откуда возникшие, не давали ей этого сделать. Будто сила свыше нашла крепкий скотч и заклеила рот намертво. Более того, именно эта нечисть, владеющая клейкой лентой, сковывала тело девушки, стоило Лермонтову к ней прикоснуться. Осталось только придумать этим чувствам название и можно со спокойной душой пророчить Баранчику путь в далёкое прошлое.
«Может, в церковь сходить?» — задумалась Малышева над вариантами, как подчистить карму, и зажмурила очи, набрав побольше воздуха. Хотелось выдохнуть, выпустить с ним все проблемы с заботами и успокоиться.
Резко наглые губы впечатались в неё. Щетина неприятно кольнула нежную кожу. В нос ударил едкий запах сигарет и алкоголя. От возмущения Лера замычала, но это лишь раззадорило Даню. Он углубил поцелуй. Одной рукой крепко ухватился за талию, вторую властно разместил на затылке, не позволяя Малышке отвернуться. Целовал с напором и страстью. Вкладывал всю жадность и желание. Оттягивал пряди, запрокидывая голову назад. Прижимал сильнее. Широкая ладонь скользнула вверх по груди и остановилась на шее, чуть сдавив.
Вытаращив глаза, Лера смотрела на подрагивающие длинные ресницы Лермонтова. Острыми ногтями она впилась в покатые плечи и запротестовала. Она извивалась всем телом, пытаясь хоть как-то высвободиться. Вступила в схватку языками и даже умудрилась укусить нижнюю губу, как ойкнула от неожиданности. Вместо того, чтобы отрезвить Даню, она чётко почувствовала, что лишь сильнее его заводит. Телефон, играющий на столе, точно не может в неё упираться.
— Сосиска. Ваша. Сгорит, — выдавила Малышева, как только ей освободили рот. Под прыскающий смех учителя девушка тут же себя поправила: — На мангале сгорит, пошляк! — хлопнула по руке и повторила удар кулачком уже сильнее. — Пусти, педофил!
— Тебе восемнадцать, — шепнул он прямо в губы, — и сопротивляешься ты слабо, — снова поцеловал, игнорируя мычания.
Ладони осторожно изучали фигурку. На этот раз ласки были более нежными, комфортными для девушки. Лера отвечала на каждое скольжение губ, перехватывала инициативу и без стеснения залезла ладонью под чёрную футболку.
— У вас всё в порядке? — грубовато спросил Орлов. — Как шашлык?
Их поцелуй он услышал, как только тот начался, но не собирался выходить из-за угла. То ли не хотел спугнуть, то ли боялся собственными глазами увидеть неприятную картину. Мог ли он ревновать Леру? Скорее нет. Она никогда не была ему кем-то больше, чем другом. А он ей? Кажется, в детстве она говорила, что выйдет замуж за Толяна, жгучего смуглого брюнета с разными глазами. А когда тот женился, переключилась на Вовку. Парень стеснялся ранней седины и красился в чёрный цвет с синим отливом. Громов тоже был тёмненьким. А Орлов блондин — что тогда, что сейчас не светит.