– На три, окружаем! – шепнула Агата и первая приподнялась, чтобы в едином броске и распрямиться и фонарём ослепить упыриху.
***
С самого начала всё пошло не по плану. Убить врага просто, а вот взять его в плен?.. это уже задача. Тем более, если враг не понимает, что плен – это какое-то благо, ещё возможность посуществовать.
Они выскочили в один момент, сверкнули фонарями. Кладбище ослепило, и упыриху тоже. Слепые могильные камни недовольно проступали в фонарном свете, а среди лучей металась упыриха, застигнутая врасплох уже второй раз за ночь.
Она выла, рвалась то вправо, то влево, никак не соображая, что надо сделать один большой прыжок, перепрыгнуть прямо через головы окруживших и бежать, бежать!
– Стоять! Стоять! – крик был напрасным, упыриха выла и кричала, и что хуже всего, если выла она как волк, то кричала-то как человек.
Выносить это было страшно. И пока Томаш и Агата рванулись вперёд с фонарями, выхватывая уже заготовленные оковы, к ней, Себастьян ещё помедлил. Этот крик гипнотизировал и ужасал. Он напоминал о женщине, которой очень больно и страшно, а не о чудовище.
– Чего стоишь? – заорала Агата, и Себастьян очнулся, рванул на помощь, фонарь, однако, выскользнул из неловких, вмиг взмокших рук, покатился по земле, попал под ногу Томашу, хрустнул, погас…
Себастьян был уже в гуще сражения. Они пытались держать упыриху, пока Агата должна была сковать её руки и ноги, и шею, и пасть…
Или рот? Вблизи Себастьян видел, что у неё рот. Окровавленный, полный обычных людских зубов, ну, может, чуть более белых, чем это полагается селянке, но белых и крепких. Рот…совершенно человеческий.
Она выла. Лохмотья, едва прикрывавшие её серое тело, трещали, она билась, не замечая ни своей открывающейся наготы, ни слов, которые пытались донести до неё представители Инспекции.
В какой-то момент она рванула ногой, попала Агате в живот и Агата, не ожидавшая этого, охнула. Томаш обернулся на сестру, и тогда упыриха вырвала и руку из его хватки. Это было уже опасно, и, хотя Агата крикнула, что он должен вернуться к своему делу, и сам Томаш уже навалился на упыриху снова, а Себастьян напряг последние силы, упыриха едва не победила…
Она рванулась всем своим телом вверх, изогнулась в уродливую дугу, которую никогда не повторить, не переломав всех костей, живому человеку, но это не помогло. Агата сама ударила её, крепко приложила теми же оковами и быстро щёлкнули железные браслеты на руках, а затем – шея, и рот...
Упыриха уже могла не пытаться освободиться – бесполезно, ведь железо держала её коконом. Скреплённое на несколько замков, оно было тюрьмой, но упыриха билась.
– Не задохнётся? – с тревогой спросил Себастьян, глядя на то, как она пытается прокусить железо, но, конечно, не может, и скоба впивается в её лицо.
– Да хоть бы и так! – зло прошипела Агата, – вот падаль!
Себастьян увидел в лунном свете лицо Агаты – покрытое испариной, раскрасневшееся от борьбы, уставшее…
– Как мы её поведём? – спросил Томаш, – она ж идти не сможет. Не тащить же?
– В телегу! – Агата либо думала об этом раньше, либо просто сообразила на ходу. – Найди в деревне телегу и какую-нибудь тряпку, прикроем…
Томаш моргнул и скрылся, подхватив с земли свой фонарь.
Себастьян и Агата остались с упырихой. У неё было много сил, очень много, но все они не побеждали железных оков. Ну и той хитрости замков, которая была известна на весь Город.
– Жалеешь? – Агата проследила за взглядом Себастьяна и, конечно, поняла больше, чем Томаш.
– Нет, просто…– он и сам не мог объяснить что чувствует. Отвращение? Да, конечно. И окровавленный рот, и это безумие, и факт поедания животных, и, почти наверняка – мертвечины. Но было что-то ещё в этом отвращении. Жалость? Распростёртая, жалкая…
– Это нормально, – успокоила Агата. Её дыхание постепенно выравнивалось. – Нормально, правда. Я не всегда работала с Томашем. Когда-то Город решил, что будет плохой идеей брату с сестрой вместе работать. Меня определили под начальство Белогора. Слыхал о нём?
– Белогора? Того, что входит в Совет Города? – не поверил Себастьян.
– Ага, – мрачно кивнула Агата, – он самый.
– Я не знал, что ты…