– И забудь, – посоветовала Агата, – ему с инспектором каким-то не по пути. Он всегда во власть метил. И тогда ещё… но не об этом речь. Я, знаешь ли, первое своё дело помню. Мы тогда вампира ловили. Поганое было дело, кровавое и грязное, я сама думала, не вынесу. И не вынесла бы… не вампир оказался, а вампирша. Сын у неё умирал, когда она сама ещё человеком была. Она его и не собиралась кусать-то, собой владела, стерва такая. Но мы по её следу шли, и она поняла, что проходят её минуты, и напоследок сынка-то и обратила. Мы её упокоили, конечно, а тут и её сынок.
Агата замолчала, видимо, вспоминая прошлое. Себастьян вздрогнул:
– Вы…и его?
– Враг всегда враг, – напомнила Агата резко, но смягчилась, – я плакала. Очень плакала. Нелегко, знаешь ли, было. Но Белогор сказал, что если я такая слезливая, то сама его и должна упокоить. И я упокоила. Потому что это сейчас он вызывает жалость, а когда он начнёт кровь невинных пить? А? так и эту не жалей. Человека жалеть можно, а чудовище жалеть нельзя.
– Мы не знаем природу чудовищности, – Себастьян бросил взгляд на упыриху, которая пыталась ещё высвободиться, но, похоже, даже до неё доходило, что она слаба, и буйство её становилось тише. – Вдруг она не выбирала такой судьбы?
– Выбирала или не выбирала…– Агата хмыкнула. – Я не выбирала родиться такой, какая есть. Я тоже хотела бы быть красавицей и жить счастливую жизнь. А так – думаешь, что?
– Ты красива, – без колебаний заверил Себастьян .
Агата рассмеялась:
– Томаш также говорит, а я себя в зеркало вижу. Грубые у меня черты, но речь не об этом. Я такого не выбирала, но я такая есть. Могу я это исправить? Нет. Вот и она исправить не может. А вот то, что она делает – может. Сейчас она скот ворует, тебе, как городскому жителю, это не понять, но скот – это опора для поселения. И шерсть, и мясо, и молоко… а от кур пользы и того боле. Они ж неприхотливы. А она ворует и режет, давит! Что, думаешь, жалеть за то? да, она не понимает, но волк тоже не понимает. Но волков убивают. А мы…мы тоже убиваем.
– Я впервые вижу упыриху, – признался Себастьян, не отвечая на слова Агаты. Да, она была права, она рассуждала здраво, и разум его соглашался, но жалость это не побеждало.
– Ну это редкость, да, – согласилась Агата и рявкнула: – да умолкни ты!
Упыриха, пытавшаяся скулить через скобы, стихла.
– Понимает, – хмыкнула Агата, – но это всё тоже не очень важно. она себя не контролирует, и не будет. А если скот кончится, она и детеныша людского сожрет. А после и за взрослого примется.
– Откуда же это берется-то? – Себастьян с досадой пнул по какому-то комку земли.
Агата пожала плечами:
– Не знаю. В этом пусть те разбираются, кто должен. А нам не по рангу. Нам их убивать надо, мы и делаем…– она осеклась, взгляд её был устремлён на могильный камень. Тот самый, у которого скреблась упыриха.
Себастьян обернулся, в свете фонаря было видно имя – Шарлотта, и годы – выходило, что здесь похоронена совсем ещё девчонка семнадцати или восемнадцати – месяц сложно было разобрать, лет.
– Ты чего? – не понял Себастьян.
Но Агата не ответила, она приблизилась к упырихе, у которой бешено пульсировали от яркого фонарного света зрачки.
– Шарлотта? – спросила Агата тихо. – Ты Шарлотта?
Себастьян пока не понимал. На его взгляд упыриха была бы старше, хотя – кто их поймёт?
Сначала упыриха не реагировала. Потом вдруг заскулила, но неуверенно, то ли боялась света, то ли ответа Агате.
– Шарлотта, да? – еще раз спросила Агата.
– У-у-у…– отозвалась упыриха и снова попыталась прокусить железную скобу.
– Заводишь друзей? – Томаш появился с телегой. Запыхавшийся, взмокший. Телега была простая, ручная, но это было хоть что-то. – В трактире взял.
– Подожди! – сказала Агата. – У нас тут…интересное.
– В трактире тоже, или ты хочешь, чтоб я заболел? – обиделся Томаш. – Давай грузить! Себастьян, по…
– Подожди, – повторила Агата и резко поднялась. Она стояла у могильного камня Шарлотты и что-то не давало ей покоя.
– Ты спятила? – поинтересовался Томаш, – ну какое тебе…
– Лопата есть? – тихо спросила Агата.
– Ты что, копать хочешь? – возмутился Томаш. – Земля-то мёрзлая.