Нонна любила логику и всегда старалась следовать ее правилам. Но приверженность Ура к строгим логическим выводам вызывала у нее раздражение. И ее вдруг охватило желание смутить безмятежность этого новоявленного моралиста.
- Тебе не доводилось читать Евангелие? - спросила она. - А я читала. Моя бабушка верила в бога, и после нее осталось Евангелие. Так вот, там есть довольно любопытные афоризмы. Например: "Не приносите в храм цены песьей".
- Цена песья, - вдумчиво повторил Ур. - Это значит - стоимость собаки?
- Это значит, что нельзя жертвовать храму средства, добытые недостойным путем.
- Нонна, я не понял, - сказал Ур, помолчав.
- Ох! - Невозмутимость Нонны подвергалась тяжкому испытанию. - В переносном смысле я имею в виду храм науки, - начала она объяснять. Нельзя вводить в этот храм недостойного, которому там не место. Если и это не понятно, то поясню: корыстные цели несовместимы с занятием наукой. Теперь понятно?
- Не совсем. Мы ведь не преследуем корыстной цели, делая за Пиреева диссертацию.
- Конечно, - сказала Нонна, чувствуя, что еще немного, и она сорвется, завизжит на всю улицу. - Мы корыстной цели не преследуем, но стараемся заручиться поддержкой Пиреева в наших делах. И давай закончим, Ур. Не очень-то приятная тема.
Ур молчал, размышляя. Впереди тротуар был разрыт. Нонна сошла на мостовую, а Ур остановился у автомата с газированной водой. Выпив залпом стакан, он без видимого усилия перепрыгнул через траншею и горку вынутого грунта и снова оказался рядом с Нонной.
- Ты здорово прыгаешь в длину, - сказала она. - Почему бы тебе не заняться всерьез? Заделался бы чемпионом.
- Чем заняться всерьез?
- Прыжками в длину.
- Как можно всерьез заниматься прыжками? - удивился Ур. - Я прыгаю, когда это нужно.
Тут он опять остановился, глядя на женщин в апельсиновых курточках, копавших траншею.
- Ур, я пойду, - сказала Нонна.
- Подожди минутку, я сейчас.
Он направился к продавцу магазина-шкафа. Толстощекий, в кепке метрового диаметра, тот, как обычно, стоял у пестрого своего прилавка и с чувством превосходства поглядывал на прохожих.
- Что надо? - процедил он, взглянув на вставшего перед ним Ура.
- Надо, чтобы ты работал, - сказал Ур.
- Иди отсюда. - Продавец перевел скучающий взгляд на кучу песка, которая под взмахами лопат приближалась к носкам его двухцветных туфель.
- Нехорошо, - сказал Ур. - Женщины копают землю, им тяжело, а ты целыми днями стоишь тут и ничего не делаешь.
- Ты что привязался? - сузил глаза магазинщик. - По роже хочешь?
- Не хочу, - добросовестно ответил Ур. - Ты отдохни, - обратился он к ближайшей из работавших женщин и вытянул у нее из рук большую совковую лопату. - А ты работай. - Он протянул лопату магазинщику. - Бери, бери. Надо работать.
Женщина, у которой он отобрал лопату, разинула от изумления рот. Ее подруги перестали копать, смотрели с интересом.
- Как же, будет он тебе работать! - сказала одна из них.
Начали останавливаться прохожие. Остановился и проходивший мимо лилипут - тщательно одетый, с напомаженным аккуратным пробором, с маленьким личиком в сетке мелких морщин. Должно быть, он направлялся в цирк, находившийся неподалеку отсюда. Увидев Ура, лилипут улыбнулся ему и кивнул, но Ур его не заметил. Он все протягивал продавцу лопату.
- Издеваться? - прошипел тот сквозь зубы.
Резким движением он отбросил лопату. По-боксерски сбычившись, шагнул к Уру и с силой толкнул его в грудь. Ур удержался на ногах, только отступил шага на два. Лицо его словно окаменело, и он скрестил тяжелый взгляд со злобным взглядом продавца. Продавец замахнулся для нового удара...
Тут-то и произошло нечто поразительное, давшее пищу для толков и пересудов едва ли не всему городу, - настолько поразительное, что почти никто в это не поверил.
Но работницы в апельсиновых курточках, и несколько случайных прохожих, и лилипут-циркач, и, разумеется, Нонна видели своими глазами, как продавец вдруг оторвался от земли и повис в воздухе. Распластавшись, как гигантская лягушка, он беспомощно и судорожно махал руками, пытаясь дотянуться до балконной решетки второго этажа. Кепка свалилась с его головы, обнажив раннюю лысину.
Это продолжалось недолго - не более пяти секунд. Потом продавец рухнул ничком на кучу песка.
- Ай-яй-яй-яй! - заголосила одна из работниц. - Что это было?!
Ур повернулся и пошел прочь. Нонна пустилась догонять его. Заглянув Уру в лицо, она как бы не сразу узнала странного своего сотрудника: исчезло обычное добродушно-благожелательное выражение, губы плотно сжаты, между бровей образовалась суровая складочка. "Он будто маску сбросил", подумала Нонна с неожиданным и неприятным чувством робости.
То же чувство, а может, что-то другое, чему она не могла найти определения, подсказало ей, что не нужно сейчас тревожить Ура расспросами. И Нонна замедлила шаг, приотстала. Еще некоторое время она видела черную шапку волос удаляющегося Ура. Потом он скрылся из виду.
В троллейбусе было битком набито. Но молодой парень с тетрадкой, испещренной математическими уравнениями, поднялся и уступил Нонне место. Она поблагодарила и села. Парень стоял рядом и смотрел на нее с улыбочкой, требующей ответного внимания. Мельком взглянув на него, Нонна подумала, что парня следовало бы обрядить в костюм средневекового пажа - этакого испорченного мальчишки, дамского угодника и сердцееда.
Еще в детстве Нонна придумала себе тайную игру, со временем превратившуюся в привычку. На собраниях и совещаниях, в метро и троллейбусе она украдкой присматривалась к сидящему напротив - мужчине или женщине, старому или молодому, все равно, - и мысленно переодевала его, меняла прическу, приводя внешность в соответствие с выражением лица, с предполагаемым характером.
Кандидат географических наук Грушин - гладко причесанный на косой пробор, всегда в свежей сорочке и при галстуке, - становился как бы самим собой, когда Нонна мысленно снабжала его жидкий бородкой от уха до уха, суконным картузом с высокой тульей, желтой косовороткой, подпоясанной шнурочком с кистями, и синими штанами в белую полоску, заправленными в высокие смазные сапоги.
Таким же образом Нонна то надевала на Валерия жокейскую шапочку, то вкладывала ему в руки лук со стрелами и отправляла в Шервудский лес. Рустам почему-то представлялся ей с бородой, в цветастом халате и чалме, он полулежал в сладостной истоме на низеньком диване и посасывал кальян.