Но с Уром эта игра не выходила. В какие только одежды не обряжала его фантазия Нонны! Латы римского легионера, космический скафандр, кожаные доспехи Зверобоя - все это было не то, не то. Аня находила в Уре сходство с эффелевым Адамом. Ах нет, чепуха. Пробовала Нонна примерять к нему камзол, плоеные воротнички, даже кружева, входящие в мужскую моду. Что ж столетия два назад одетые в кружева мужчины совершали отчаянные подвиги. Но и это не выявляло внутренней сущности Ура. И Нонну это не то чтобы раздражало, но беспокоило.
С первого момента появления Ура в институте она испытывала к нему неприязнь. Ей казалась неправильной, иррациональной, если угодно, та легкость и быстрота, с которой этот дурно воспитанный, неинтеллигентный практикант решал сложнейшие физико-математические задачи. Тут был какой-то подвох, и это тревожило Нонну, любившую во всем ясность и определенность. Еще более злило ее то, что, против собственной воли, она много думала об Уре. Да, она оценила его как способного работника, и этого было бы вполне достаточно для характера их отношений. Так нет же - Ур все более занимал ее мысли. "Прекрати о нем думать!" - приказывала она себе. Всегда ей удавалось подчиняться собственным приказам. Теперь - пожалуй, впервые в жизни - самовнушение не помогало.
Испуганный вопль работницы в апельсиновой курточке - "Ай-яй-яй-яй, что это было?!" - все еще стоял в Нонниных ушах.
"Что же это было? - растерянно думала она, сидя в троллейбусе и глядя в окно на плывущие мимо дома и деревья. - Магазинщик полез на Ура с кулаками и... и взлетел, будто подкинутый волной... или воздушной подушкой... Что это было? Не может же человек поднять другого человека, не прикасаясь к нему"...
Тут вспомнились ей разговоры, ходившие по институту: мол, никакой Ур не румын, а - пришелец. Инопланетчик, принявший земной облик. В пришельцев Нонна тоже не верила - как и в телекинез, и в снежного человека, и в нуль-транспортировку. Мир реален и вполне доступен пяти органам чувств, и незачем подозревать в нем таинственные сокровенности, укрытые от трезвого взгляда. Троллейбус, дома, прохожие, магазины - все привычно в своей каждодневности, определенности, в ясных своих очертаниях. И вдруг барахтающийся в воздухе продавец...
Г л а в а в о с ь м а я
ДЖАНАВАР-ЧАЙ
Placet experiri*.
Латинская поговорка
Автобус был украшен на диво. На перегородке, отделявшей салон от тесного гнезда водителя, были разбросаны переводные картинки с изображениями красавиц, - иные шоферы районных рейсов ничего не жалеют за такие картинки. Вперемежку с красавицами были наклеены цветные фотографии легковых автомобилей разных марок и групповой снимок любимой футбольной команды. По углам торчали пучки сухого крашеного ковыля и искусственные розы. Стойки и поручни у дверей, как и рулевое колесо, были аккуратно обмотаны синей и красной пластиковой лентой. Богатое убранство дополнялось лозунгом, намалеванным без трафарета:
СОВЕСТЬ - ЛУЧШИЙ КОНТРОЛЕР!
Нонна и Аня сидели впереди, Ур с Валерием - за ними. Было жарко, встречный ветер, врывавшийся в открытые окна, не спасал от духоты. Аня и Валерий посмеивались, обсуждая автобусные украшения и подвергая острой критике вкус самодеятельного умельца-декоратора. Потом Аня и Нонна углубились в болгарский журнал "Эстетика быта".
_______________
* Приятно экспериментировать (лат.).
Ур сидел молча, глядя в окно. Там не было ничего особо интересного. Тянулась вдоль шоссе трасса строящегося газопровода - траншеи, кучи вынутого грунта, экскаваторы, штабеля труб. Дальше простиралась всхолмленная серо-желтая земля с бурыми кустиками тамариска и верблюжьей колючки, а над землей - бледно-голубое небо с редкими прочерками облаков.
Валерий облокотился на спинку переднего сиденья и заглянул в раскрытый у Ани на коленях журнал. Там были яркие картинки - нарядные женщины на фоне полированных интерьеров. Скучающий взор скользнул по строчкам: "К линиям одежды этого сезона идут крупные украшения из чеканной меди и керамики. Для рабочего платья надо выбрать украшение поскромнее, например - кулон из дерева..."
Валерий хмыкнул и сказал:
- Буль-ра.
- Чего? - обернулась Аня. - Ты что-то сказал?
- Просто я вспомнил Миклухо-Маклая. Он писал, что папуасы нацепляют на себя ожерелья из клыков диких свиней. Это очень ценное украшение, и называется оно "буль-ра". Ничем не хуже ваших кулонов.
- Не остроумно. - Аня пожала плечиком. - При чем тут папуасы? Каждый украшает себя как может.
- Верно, верно. Чего ж ты смеялась над водителем? Он тоже украсил свой автобус как сумел.
- Кто смеялся? - Аня посмотрела на него незамутненно-голубым глазом. - Это ты смеялся, а я вовсе не смеялась.
- Ты права, смеялся я. - Валерий откинулся на спинку сиденья. Верно сказано где-то, что с женщинами не следует спорить, подумал он.
Перевалило за полдень, когда они вышли из автобуса на перекрестке и, взвалив на спины рюкзаки, двинулись по пыльному проселку между необозримыми виноградниками. Стрекотали в густой листве кузнечики. Раз или два прошмыгнули через дорогу серые ящерицы, - Ур провожал их любопытным взглядом. Впереди на возвышенности белели строения главной усадьбы колхоза имени Калинина - того самого, где жили теперь и работали родители Ура. Навестить их по просьбе Ура, собирался маленький отряд по дороге к цели экспедиции - речке Джанавар-чай.
- Долго еще идти, Валера? - хныкала Аня. - Я сварюсь на таком солнцепеке. Это бесчеловечно, в конце концов!
Справа на голубом фоне неба тонко рисовались ажурные мачты ветродвигателей с неподвижными крыльчатками. А слева из виноградников вдруг вышел на дорогу рослый чернобородый колхозник в синих бумажных брюках и рубахе, расстегнутой и связанной спереди полами на гавайский манер. В одной руке он нес оцинкованное, сверкающее на солнце ведро, в другой - мотыгу. Голова у него была повязана белым платком.
Ур бросился к нему. Колхозник, открыв в улыбке крупные зубы, поставил ведро, бросил мотыгу и обнял сына, - ибо это был Шам. Валерию он теперь показался куда менее величественным, чем тогда, в памятный день знакомства.