- Он был не совсем трезв, когда говорил это, так что...
- Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, - усмехнулся Максим Исидорович. - Значит, выпивает он?
- Нет, я не замечал. У Селезневой был день рождения, распили всем отделом бутылку шампанского, и Ура немного развезло. Максим, я очень тебя прошу, чтобы наш разговор...
- Ясно, ясно, можешь не беспокоиться. Скажу и я тебе вполне откровенно: мне этот Ур кажется подозрительным. Откуда он прибыл, с какой целью?
- То есть как? - удивился Грушин. - Он приехал на практику из Румынии.
- Чепуха! Никто не знает, откуда он приехал... Ладно, оставим это.
- Максим, я просто поражен. Ведь Ур официально допущен ко всем нашим материалам...
- Придется вмешаться, дорогой мой. Придется вмешаться... Какие-нибудь странности в его поведении ты замечал?
Грушин наморщил лоб, добросовестно собираясь с мыслями.
- Особенного ничего не замечал... Но вообще-то говорят о нем всякое. Будто пьет он по-лошадиному. Воду, воду хлещет, ты не думай... О способностях его выдающихся говорят - он действительно превосходный физматик. Ну, что еще? Ходили слухи совсем уже дурацкие...
- Какие слухи?
- Даже рассказывать неприятно. До тебя не дошла байка о продавце из промтоварного магазинчика, который будто бы вдруг взлетел на воздух?
- Что-то такое слышал. Кажется, жена говорила. А что?
- Глупости, конечно, Максим, но пошел слух, будто продавца подвесил Ур.
- Как это подвесил?
- Да не стоит даже вникать в несусветности эти.
Помолчали. Потом Максим Исидорович закурил еще сигарету и сказал как бы про себя:
- Может, глупости. А может, не глупости. Массовый гипноз наукой признается...
Грушин стал прощаться. И опять пообещал ему Максим Исидорович, что все будет хорошо. Даже такую фразу бросил: "Осенью защитимся с тобой". Грушин ушел довольный, хотя глаза все еще были растерянные...
Между тем садовник Эльхан с большим знанием дела освежевал барана и приступил к разделке. Тут Максим Исидорович опять замечтался. Он чувствовал, что ухватил самое важное звено. Все более отчетливо вспоминал неприятное ощущение чьего-то неподвижного, тяжелого взгляда на себе во время защиты - и теперь уверился в том, что взгляд этот принадлежал Уру. Он сидел рядом с Селезневой, с этой ходячей статуей, и не сводил своих гляделок с него, Пиреева. А что, если он и впрямь гипнотизер? А?..
Пришедши к этой мысли, Максим Исидорович уже не дал ей угаснуть. И так и этак ее поворачивал и довел-таки до полной зрелости. Верно, верно было ухвачено вредоносное звено. За ним вся цепочка потянется. И гордячка Селезнева, и эта змея директриса. Все, все у него, у Пиреева, на крючке окажутся!
Он дождался, пока садовник Эльхан не покончил с практической бараньей анатомией. Жаль, не соберутся гости по вечерней прохладе, зазря такой богатый баран пропадет! Впрочем, пропадать ему нет резона. И Максим Исидорович распорядился заднюю ляжку и немного ребрышек оставить на шашлык. Остальное мясо Эльхан вынес за ворота и за каких-нибудь полтора часа распродал в розницу на соседних дачах.
А Максим Исидорович поехал в город. Побывал он в учреждении у Андрея Ивановича, потом посетил профессора Рыбакова. Уж день клонился к вечеру, когда Максим Исидорович заехал домой, захватил жену и сыновей (дочка замужняя отказалась от приглашения) и - прямиком, с ветерком на дачу.
И - вот он, шашлык. Максим Исидорович сам помог Эльхану нанизывать куски мяса на острые шампуры, сам ворочал их на мангале, надышался вдоволь терпким дымком, нагулял себе аппетиту. С соседних дач тоже тянуло шашлычным духом.
В это воскресное утро Нонна затеяла стирку. Бодрым голосом гудела в ванной стиральная машина. Только Нонна выключила ее и принялась полоскать дымящееся белье, как мать заглянула в ванную, позвала к телефону.
- Да, я... Здравствуй, Ур. - Нонна невольно потянулась свободной рукой к волосам, поправила прическу. - Да так, домашние дела. А что?.. Очень приятно, что ты хочешь меня видеть, но знаешь, давай попозже... Вечером не можешь? Ну, тогда не знаю прямо... Знаешь что? Приходи ко мне, пообедаем... - На миг у Нонны перехватило дыхание при мысли, что Ур откажется от приглашения, но Ур сразу согласился. - Вот и хорошо, сказала Нонна. - Значит, приходи часам к четырем.
Она побежала в кухню.
- Мама, у нас сегодня обедает один сослуживец... Что у тебя на обед? Нет, вчерашние котлеты не пойдут.
- У меня есть коробка пельменей, - робко сказала мама, посмотрев на дочку сквозь очки.
- И пельмени не пойдут. - Нонна рванула с себя фартук. - Я сбегаю на базар, куплю чего-нибудь...
Александра Борисовна только плечами пожала. Она была в доме не главным распорядителем, голос у нее был, как говорится, совещательный, и поднимать его против своенравных Нонниных решений она не осмеливалась. Так уж получилось, что после смерти мужа Александра Борисовна, никогда и прежде определенностью характера не отличавшаяся, безропотно приняла Ноннино командование в доме. Первое время еще ходили к ней ученики, коих она, опытный педагог, обучала игре на пианино. Потом Нонна заявила, что ежевечернее бренчание ей надоело. И пенсионерская деятельность Александры Борисовны сосредоточилась в основном на кухне. Правда, в те часы, когда Нонна отсутствовала, мать иногда присаживалась к пианино, вспоминала любимого Шуберта, роняла на пожелтевшие нотные листы нечаянную слезу.
Она подумала: что это за важный такой сослуживец, которого нельзя кормить вчерашними котлетами - кстати, очень хорошими котлетами, нисколько не увядшими в холодильнике? Может быть, ее начальник Грушин? Навряд ли, решила Александра Борисовна: судя по Нонниным отзывам о Грушине, он был не тем человеком, кому нельзя подавать вчерашние... А может быть, Горбачевский? Довольно симпатичный молодой человек, он раза два или три заходил к Нонночке по каким-то делам. Но, конечно, ему котлеты подошли бы даже позавчерашние.
Кто же тогда? Александра Борисовна поистине сгорала от любопытства.
Нонна пришла с базара нагруженная, как дромадер. И тут началось...
Не будем описывать всего, что варилось и жарилось на плите, томилось в духовке, остывало на балконе. Обе они - и мать и дочь - умаялись так, будто бегали в кроссе на приз местной молодежной газеты. Но к четырем часам Нонна, приняв душ, была свежа, тщательно одета, и на лице ее появилось обычное замкнутое выражение. Александра Борисовна пошла в свою комнату полежать немного.