С пылу, с жару шашлык был подан на стол и посредством куска хлеба снят с горячих шампуров на широкое блюдо.
- За ваше выздоровление, дядя Шам, - сказал Валерий по-азербайджански, поднимая бокал.
- Ай молодец! - ответил Шам. - Хорошо сказал!
Он сидел в своей клетчатой рубахе навыпуск, легко и быстро прожевывал кусок за куском. Валерий подумал, что с вилкой в руке Шам выглядел бы куда менее естественно.
- А все-таки, дядя Шам, кто всадил в вас стрелу? - спросил он.
- Плохие люди! - сердито потряс руками Шам. - Дети змеи, чтоб им рот забило глиной! Они увели овец!
Он принялся возбужденно выкрикивать что-то на своем языке. Каа тоже кричала о плохих людях и, насколько понял Валерий, о каких-то богах, которые не дали Шаму погибнуть. Ур, который ел вяло, сказал им что-то, непонятное для Валерия, и они успокоились. Но не сразу. Как вулкан, остывающий после извержения, они еще некоторое время тихонько клокотали.
Потом Шам и Валерий принесли новую порцию шашлыка.
- Ваше здоровье, тетя Каа, - поднял бокал Валерий.
- Хорошо сказал, молодец! - просияла Каа.
И, вытерев жирные губы тыльной стороной ладони, она быстро и не всегда понятно заговорила о том, что тетя Соня очень хороший человек и она, Каа, прекрасно понимает ее заботы: это очень плохо, когда мужчина не имеет жены и дома, таких мужчин никто не станет уважать, потому что мужчина, не имеющий жены...
Тут Валерий догадался включить телевизор, и тетушка Каа замолчала на полуслове и впилась в экран, где шла передача "А ну-ка, парни!".
Уже все были сыты, только Шам с достоинством доедал шашлык. Тетя Соня с помощью Валерия и Ура стала убирать со стола и накрывать чай.
Стемнело. Полная луна долго выжидала за четырехэтажным кубом универмага. Дождавшись своего времени, она выкатилась хорошо начищенным медным диском, взошла над световым призывом "Покупайте телевизоры по сниженным ценам" и полила поток таинственного света в окна дома № 16 на улице Тружеников Моря.
Шам кинул обглоданную косточку на тарелку, вытер руки полой рубахи и подался к двери. В следующий миг он очутился на площадке дворовой лестницы и, воздев руки, испустил восклицание, явно обращенное к луне.
Как раз в это время нижняя соседка, Ляля Барсукова, поднялась сюда, на второй этаж, чтобы посоветоваться с Фарбером относительно рецепта, выписанного врачом ее мужу, страдающему желудком. Фарбер на пенсии был уже давно, но весь двор по старинке ходил к нему за консультациями. Он был хорошим фармацевтом. Он даже - в далекие годы молодости - дал миру новую мазь от потливости ног. Но настоящей его страстью были древние цивилизации.
Через раскрытое окно Ляля протянула Фарберу рецепт:
- Почему он такой дорогой, Ной Соломонович? Нам такое еще не выписывали. Посмотрите, пожалуйста.
Фарбер поднес листок к носу, подслеповато всмотрелся.
- Три шестьдесят две, - забубнил он слабым голосом. - А почему?.. М-м-м... А потому, что выписана вот эта штука, - ткнул он коричневым от старости ногтем в латинское название. - Это штука не вредная... не вредная штука... но дорогая. Можно было и без нее... Тогда... - Он пожевал губами. - Тогда обойдется в девяносто семь копеек.
- Зачем же он так делает? - возмутилась Барсукова. - Такой важный, мы с Петькой с трудом к нему пробились, а сам лишнее выписывает.
- Потому и выписывает, что важный...
- Что? Простите, не расслышала.
- Я говорю, сами вы, клиенты, виноваты. Норовите попасть... м-м-м... к светилу, светило выпишет рецепт, вы идете в аптеку, а там говорят платите шестнадцать копеек... И что же? И вы очень недовольны. Такое светило - и шестнадцать копеек... Не верят у нас дешевым лекарствам...
- Да, но не три шестьдесят же! Вы сделайте, Ной Соломонович, чтобы осталось девяносто семь...
- Подождите, Ляля, минуточку...
Фарбер прислушался к бормотанию Шама. Тот стоял у перил и, слегка подпрыгивая, тянулся к луне и повторял все громче, громче одну и ту же фразу.
Но вот он сотворил свою молитву - или заклинание? - и отвернулся от луны, пошел к двери. И тут Фарбер несмело, мекая и экая, произнес фразу на каком-то языке, полном открытых гласных звуков. Шам посмотрел на него удивленно и ответил. Старый фармацевт понял и сказал еще что-то. Они заговорили!
Валерий, изгнанный на площадку за курение, не поверил своим ушам, когда застал их - Шама и Фарбера - беседующими на языке, которого не понимал никто, кроме пришельцев.
- Ной Соломонович, - заныла Ляля Барсукова, - так сделайте, чтобы девяносто семь копеек...
- Обожди, - прервал ее Валерий. - На каком языке вы с ним разговаривали, Ной Соломонович?
Тот смущенно улыбнулся, от чего его косенькие глаза совсем сбежались к переносице, и забубнил:
- Я еще днем к нему прислушивался, когда он кричал мальчишкам. И мне не верилось, что я понимаю некоторые слова. А когда он прыгал... м-м... прыгал перед луной и произносил заклинание, я понял точно. Он обращался к луне со словами...
- Не хотите - не надо, - рассердилась Барсукова и стала спускаться по лестнице. - Трудно ему девяносто семь сделать...
- Да отвяжись ты! - метнул в нее взгляд Валерий. - Ну, ну, с какими словами, Ной Соломонович?
- Он говорил: "Как я не могу дотянуться до тебя, так пусть мои враги не дотянутся до меня, до моей женщины, до моего стада". И тогда я составил фразу и рискнул... м-м... рискнул пожелать ему, чтобы все это исполнилось.
Шам сказал ему что-то.
Фарбер с улыбочкой помотал головой и сказал Валерию:
- Он спрашивает, не знаю ли я какого-то человека по имени Издубар. А откуда я могу его знать, посудите сами, если я всю жизнь прожил здесь, а он - в Двуречье...
- В Двуречье? - изумленно воскликнул Валерий. - Да на каком языке вы разговаривали?
- Разговаривали! - Фарбер выглядел польщенным. - Я немножко знаю классический диалект, но одно дело немножко знать, а другое - м-м-м... разговаривать... Он, насколько я понимаю, говорит на старом диалекте, который существовал до двадцать третьего века до нашей...
- Ной Соломонович! Да не томите, скажите наконец, на каком языке вы с ним говорили?!
- Я же говорю тебе, - развел тот сухонькими ручками, - на шумерском.
Часть третья
БРАВЫЕ ВЕСТЫ
Г л а в а п е р в а я
ЛЮДИ И БОГИ