— Конечно, будет лучше. — Карл добродушно улыбнулся, она еще так наивна. — Тем более, что мне предстоит в ближайшие месяцы усилить противостояние шведскому флоту. Мне придется вас оставить месяца на три.
Каталина присела на колени к королю, желая рассеять его тревоги. Его улыбка согрела ее.
— Езли мы уезжать, велите ехат з нами хористы королевской капелла. — Она погладила его по волосам. — Так мы их спасает, и будет прекрасный музик дла нас.
Карл поцеловал ее плечо.
— Вы хорошая жена, Кэтрин.
— Я хочу радоват ваз, мой гозподын, — покраснела от похвалы Каталина.
— А я стараюсь быть хорошим мужем вам.
— Я лублю ваз, Карлс. Не хочу другой муж.
Карл снова поцеловал ее.
— Пора нам в постель, дорогая. Действительно, пора. — Карл спустил ее с колен и сам встал, отблеск свечей играл в его глазах. — Я тоже постараюсь вас любить, Кэтрин. Молю Бога, чтобы не обидеть вас.
— Я снаю. — Каталина печально посмотрела на него снизу вверх. — Карлс, нэ надо говорит о печальных вещах мэжду нами сэгодна. Представтэ, сто вы о-ч-чень сылно лубите мэня.
— Сегодня ночью, Кэтрин, мы забудем обо всех неприятностях. — Карл нежно обнял Каталину и, приподняв ее на руках, поцеловал в губы. — Не презирайте меня, Кэтрин, за мои слабости!
"Презирать его? Боже милостивый, как он мог подумать такое?" — расстроилась Каталина.
Ей было бы значительно легче, если бы она могла презирать его, ее оскорбленное самолюбие тогда бы восторжествовало. Но она любила Карла и хотела быть только с ним. В минуты близости все ее печали отступали. Она хотела что-то возразить Карлу, но он остановил ее:
— Пойдемте в постель, дорогая. Не нужно лишних слов!
Карл, как всегда, был прекрасным любовником, и Каталина была благодарна ему за эти минуты близости. В полумраке спальни, разгоряченная его ласками, возбужденная его ненасытным желанием, она легко убеждала себя, что он все-таки ее любит. Она так хотела в это верить!
17
Чума все больше свирепствовала в столице, тысячи людей в страхе бежали в ближайшие города, бросая дом и хозяйство. Дети теряли родителей, родители переживали своих детей. Растерянные голодные люди бродили по дорогам, лесам и полям, надеясь, что Господняя кара не падет на них.
Брились наголо, сжигали свою одежду и дома, бросали родственников при первом подозрении на заболевание и спорили, спорили, спорили без умолку, какое средство лучше помогает… Но все, господа и слуги, сходились в одном: страшная напасть ниспослана Всевышним в наказание за распутство столичной жизни.
Каждую ночь в городе повсюду разжигали костры; от Уайтхолла до окраин горожане толпились в церквях, моля о пощаде, хотя в некоторых из них и пастырей не осталось в живых, чтобы вести службу.
Открыто винили короля, придворных и богатых торговцев во всех смертных грехах, за которые Бог так жестоко и карал всех остальных. Не потребовалось много времени, чтобы заговорили, что тайное потворствование короля католикам — главная причина беды; считали войну против голландцев — одной с ними веры — пагубной ошибкой. Если англичанам хочется с кем-то воевать, то почему не направили они оружие против давнего противника — Франции? Или против Испании, этих оплотов папской власти?
Те же, кто был слишком беден, или слишком слаб, или просто глуп, оставались в городе и умирали. Сэмюель Пепус с горечью записал в своем дневнике, что трава выросла на площадях, где раньше торговцы расхваливали свой товар, улицы опустели, а владельцы лодок отказывались перевозить через Темзу всякого, кто просто чихал и кашлял.
Городские власти, вернее, те, кто остался в живых, бездействовали. Умерших уже не хоронили в могилах, а сваливали вперемежку в ямы, не разбирая, кто умер, кто еще живой, но слишком слабый, чтобы сопротивляться. Смерть бродила по пустым улицам, стучала костылем в двери, проверяя, всех ли жителей брошенных домов она прибрала.
Стояла жара, да изредка налетал сухой ветер из Европы. Оставшиеся в живых молили небеса послать им настоящий английский ливень.
Королевский двор переехал сначала в Хэмптон-корт, но Лондон с его кошмарами был слишком близко, и король принял решение перебраться в Салисбери, а затем в Оксфорд, где разместился уже к тому времени парламент. Пение королевских хористов и музыка скрашивали длинные душные ночи, но в конце концов и это не могло заглушить воспоминаний о лондонских мертвецах, выползавших из братских могил.
Каталина горевала, слушая жуткие послания герцога Альбемарла, оставленного управлять вымершей столицей. К концу сентября герцог сообщал, что треть жителей Лондона мертва, и мертвецов перестали считать и регистрировать. Да это и некому было делать.