Николай Кораблев внимательно посмотрел на Коронова, щупая его глазами, думая:
«А какой же пост ему предоставить? Сторож? Хорош будет».— И неожиданно сказал:
— Становись-ка, Евстигней Ильич, во главе лесорубов. Нам ведь очень много лесу понадобится. И снох своих прихватите туда в качестве стряпух.
Коронов тряхнул кудрявой головой.
— Это как — во главе?
Николай Кораблев встал из-за стола и, боясь, что Коронов откажется от предложения, настойчиво и почти сурово произнес:
— Вы ведь... вас ведь очень почитают в улице... старатели. Без них ни вы, ни мы ничего не сделаем. Соберите-ка их и втяните в это дело.
Коронов чуть подождал и низко поклонился.
— Кланяюсь за доверие большое, Николай Степанович. И вы благодарите,— обратился он к снохам.
Люба поклонилась, а Варвара гордо повела своей красивой головой, но на пороге ее в плечо толкнул Коронов, и она, повернувшись, хмуро произнесла:
— Что ж. И мы тож.
— Что «тож»? Ты, гордыня! — прикрикнул он на нее.
Тогда Варвара, играя глазами, стянула с головы косынку так, чтобы были видны ее розовые, в сережках уши, и пропела, обращаясь к Николаю Кораблеву:
— Батюшка все учит меня деликатности, а какая она, не знаю. Ну и вот,— она вся вспыхнула, маня к себе женской призывной улыбкой, дразня старика, делая ему это назло.
— Вот черти какие они у меня,— скрывая раздражение, старик засмеялся.
А Варвара вдруг тихонько охнула, повернулась было к двери и снова посмотрела на Николая Кораблева. И уже не в силах оторвать от него глаз, сказала серьезно и просто:
— Благодарю.
Это все заметили. Люба больно ущипнула Варвару, шепнув:
— Ох, псовка!
Коронов растерялся, пробормотал:
— Идти, что ль, нам аль тут подождать? Ну, в самом деле идти.
С этого часа он дневал и ночевал на строительной площадке, то пропадая на лесозаготовках, то руководя разгрузкой бревен на станции, и копошился заботливо, кропотливо, как воробей около гнезда, вовлекая в это дело и земляков своих, звонко покрикивая:
— Поддавай жару! Поддавай, братки! Запрягай Урал-батюшку. Запрягай, как на то зовет наш коренник, Николай Степанович!
Строительная площадка находилась километрах в семи от города Чиркуля, рядом с маленькой станцией. Совсем недавно площадка была покрыта непроходимым сосновым бором. В бору, кроме белки, глухаря и лося, жили еще и пятнистые олени. За это время лес был снят, пни выкорчеваны, и на месте глухого бора уже росли основы моторного и литейного цехов, цеха коробки скоростей, строились бараки, жилые дома, столовые, клубы.
— А-ах-ах! — вскрикивал Коронов, взбираясь на гору земли, выкинутую экскаватором из котлована.— Лежала земля, как мертвец в гробу. Пришел человек, трах по крышке: «Вставай, земля, служи мне». Разрази меня на этом месте, туз! — кричал он, ни к кому не обращаясь, а просто радуясь, глядя на то, как со всех сторон, поднимая пыль, несутся грузовые машины, пыхтят паровозы, двигаются люди, как с высоты, растопыря когти, точно коршуны, падают деррики.— Давай, жару поддавай! Э, вы-ы-ы, люди-человеки,— и крутил головой, хлопал в ладоши так, точно убивал комара, а завидя Николая Кораблева, кидался к нему, тряс его за руку и все так же торжественно и радостно выкрикивал: — Крой-валяй! Тащи в гору кладь эту со всю Русь. Тащи, Николай Степанович!
Николай Кораблев проверяюще спрашивал:
— Тащить?
— Тащи, чтобы у всех чертей глаза лопнули.
— Одному?
— Ну. Все, как единая скала, подпирать тебя будем.
И никто не знал, кроме Нади, девушки, потерявшей отца и мать где-то под Смоленском, как мучительно жил Николай Кораблев вне строительной площадки. Обычно, возвращаясь поздно ночью, он заглядывал в комнату Нади и виновато просил:
— Надюша, прости уж меня, но чайку бы мне.
— А он уже готов, чаек-то ваш,— и Надя, не стесняясь его, как дочь отца, выкидывала из-под одеяла босые, еще совсем детские ноги, надевала халатик, шла на кухоньку и несла оттуда горячий чай, малиновое варенье, сухари и сахар.
Варенье каждый раз подавалось к столу, несмотря на то, что Николай Кораблев не дотрагивался до него, а только посматривал, как оно красиво переливается при электрическом свете, и иногда даже советовал больше его не подавать. Но Надя протестовала:
— Знаю, что не кушаете, Николай Степанович, но так красивей, с вареньем. Смотрите, как оно блештит,— и слово «блестит» она всегда произносила на своем родном белорусском языке.