лишь этим жили мы со всей страной, с тех пор как снова нам напомнил Сталин,что надо победитьлюбой ценой!И в сумерках ноябрьского восхода, и на закате, и во тьме ночной мы воздвигаем корпуса завода, и мы воздвигнем ихлюбой ценой!По первопутку двинулась на запад, снег рассыпая, ранняя зима, и Кадаку припомнился внезапно его такой далекий Сарема.И сразу, подобравшись поневоле, еще быстрей задвигался мой друг: всю силу скорби, горести и боли вложил он в точные движенья рук.Всего одним движеньем кирпичина кладется в стену: ляжет и — конец!Он точен, Кадак, но не как машина, а как сосредоточенный творец.Уж он не думает, что мы напрасно растрачиваемся на пустяки.Нет, и ему и всем нам стало ясно,что мы — бойцы, хоть не фронтовики.Как у солдат, у нас вошло в привычку все отдавать задаче боевой.Мы поутру, закончив перекличку, идем на стройку с песней строевой.Теперь нам стало многое яснее, нам больше не до жалостливых слов.Мы осознали долг свой и сильнее возненавидели своих врагов.Мы опровергнем хищные расчеты врагов, вломившихся в наш дом родной. На головы ихнаши самолеты обрушат тонны гибели стальной.Я не богат физическою силой, и каменщиком быть мне тяжело, но ненависть мне душу опалила и боль в суставах, как рукой сняло.Я кирпичи кладу немало дней уж, их много тысяч — кирпичей в стене. Порою так от них осатанеешь, что за едой их видишь и во сне.Я вовсе не герой и — не вините,— быть может, им не стану никогда, но все ж и я — необходимый винтик в машине коллективного труда.И я кручусь. А по соседству Кадак кричит подручной: — Верочка, раствор! — Посмотришь — прямо командир отряда, хоть и командует он до сих пор одною девочкой темноволосой:— Давай! Не медли! Поспевай за мной! —И Вере, черноглазой и курносой, так хочется поспеть — любой ценой.Так хочется, чтоб Кадак был доволен,девчонке, засучившей рукава.Эх, Верочка! Тебе сидеть бы в школе еще годочка три, ну, хоть бы — два.И вечером бы не в сыром бараке без задних ног валиться на кровать,а на галерке Ленского во фракеоплакивать и к Ольге ревновать. Однако детство навсегда осталось за рубежом нагрянувшей войны.Без дома и родных ты оказалась под небом незнакомой стороны.Тебя в сукно солдатское одели, спецовку дали, пару рукавиц...И так смешно висят поверх шинели два алых банта на концах косиц.А твой старшой, он кажется медведем,молчит он, будто полон рот воды...Но на работе за медведем этим следишь, как зачарованная, ты.И хорошо, что не к другим подручной попала ты, а именно к нему.С ним очень хлопотно, зато не скучно,с ним так... Но продолженье ни к чему! Растет завод. Строительство в разгаре.Все выше наша новая стена.Ну, как не вспомнить тут о комиссаре? Вчера мы с ним сидели допоздна.Иные в недовольстве настоящем обманом одурманиться спешат, но действие дурмана преходяще и за подъемом наступает спад.А комиссар глядит в лицо потерям по-большевистски. Он правдив и прям.И мы ему сегодня больше верим, чем верили отцам и матерям.Простой суровый облик комиссара мы в памяти навеки сохраним.Вот он вошел к нам. Вот присел на нары. И вот мы разговариваем с ним.На лоб его легла забота тенью,виски его блестят, как серебро...Еще не перешли мы к наступленью и все не радует Информбюро.И нелегко ему вести беседу, следя по недоверчивым глазам, поверил ли и слушатель в победу раз навсегда, как он поверил сам.Не как в какой-нибудь чудесный случай, а как в дорогу трудную, какойпройти ты должен над смертельной кручей и к цели выбратьсялюбой ценой!Любой ценой, во что бы то ни стало, хотя бы трудностей и через край.Ты слышишь с фронта: — Самолетов мало! — Ты слышишь с фронта: — Все, что можешь, дай! — А я сижу среди людей рабочих,И для меня один вопрос решен — я повторяю: — Парень, если хочешь стать человеком, стань таким, как он!Да, он умел встревожить гневным словом, умел зажечь людей своим огнем.Учил он долгу — жизненным основам, и Партию мы полюбили в нем....Все снег и снег. И будто мы ослепли, невидима нам линия вершин...Весь тающими хлопьями облеплен, к нам на площадку входит Карамзин. Здоровается, проходя к барьеру, с кем за руку, с кем издали — кивком, и улыбается, заметив Веру, повязанную ситцевым платком.Напоминает он, в какие срокимы все пообещали сдать завод.Уже пора бы снять леса со стройки, а дел на ней еще невпроворот.Людей у нас, конечно, маловато,и техника тут не на высоте, но все ж и мы отчасти виноваты, что наши темпы все еще не те.Вот если каждый мог бы сделать вдвое, то солонее бы пришлось врагу!Две нормы? Как решиться на такое?Но разве скажешь другу: — Не могу!И старшина сказал: — Хоть и не можем,а надо смочь! Перехожу к двойной!И тут же Вера крикнула: — Я тоже!И, я, и все! Должны! Любой ценой! —И в сумерках ноябрьского восхода, и на закате, и во тьме ночной мы воздвигаем корпуса завода, и мы воздвигнем ихлюбой ценой!