Костя как-то сразу осунулся и сник. Пальцы его беззвучно перебирали лады.
— Тося, я ведь воевать иду,— сказал он с трудом.
— Ясно, не горох молотить,— быстро проговорила Тоська.
— Может, убьют меня.
— Убьют — старухи в церкви помянут за упокой души раба божьего Константина.
— Я в бога не верю, Тося!
— Эко, удивил! — вдруг звонко рассмеялась Тоська.— А кто в него верит?
— Я в тебя верил... И сейчас еще верю, Тося!
Костя попытался улыбнуться и взял Тоську за руку. Она легко выдернула свою руку.
— Вот что! А я и не обещала!
— Так ведь гуляла со мной?
— Мало ли с кем пройдешься!..
— А третьего дни? — в голосе Кости зазвенели слезы.
— А про это забудь!
Тоська поднялась, легко отряхнула юбку и сразу запела озорную частушку, вызывая подругу на ответ. Подруга обошла ее, соблюдая порядок, и стала притопывать перед Костей, вызывая его как хозяина и гармониста.
Но Костя не стал играть частушки, а, нарушая порядок, снова заиграл кадриль.
Из-за стола поднялись старшие мужчины, подвинулись поближе к гармонистам, показывая этим свое желание принять участие в танце. Один из гостей пошел приглашать жену Егора Степановича и хозяйку дома Анну Ивановну Свиридову. Это совсем еще молодая женщина. Не всякий различил бы ее среди молодых девушек. Движения и повадки ее по-девичьи еще быстры, а на губах приятная улыбка, обязательная для хозяйки дома и нимало не зависящая от душевного ее состояния. Стесняясь, она посмотрела на мужа. Того гости тоже потащили из-за стола.
— Забыл я это искусство,— проговорил Егор, неохотно подымаясь и застенчиво поглядывая на жену.
— Большое дело,— засмеялся гость, выводя хозяина на круг.— Драться, поди, тоже забыл? Да вот напоминают.
Отстранив настойчивого гостя, Анна вышла на круг и стала перед мужем, приглашая его, как если бы они были девушка и парень, и все с любопытством стали смотреть на них. Егор принял ее приглашение, но гость не хотел уступить. Тогда все стали говорить ему.
— Отступись! Его право!
— Военные без очереди,— сказала Тоська Ушакова.
Все засмеялись, и пошла кадриль.
Хлопнула дверь, и вошел уже изрядно захмелевший Тоськин отец — товарищ Ушаков, местный кооператор.
— Ага, вот это так!— крикнул он еще с порога.— Вот это по-нашему, по-русски. В армию идти без этого нельзя. Песни спели, водки выпили, тогда воюй до крови, до смерти. Давай чаще! — и пошел к столу, где сидел Василий Тимофеевич Черных.
Ушаков вынул из кармана свежую бутылку и стал разливать по рюмкам, готовя посошок.
Между тем танцующие, вспомнив старину, ломали пол. Посуда ходуном ходила на столе, водка плескалась в рюмках. Танцевали последнюю фигуру. Взявшись за руки, мужчины, топоча изо всех сил, наступали на женщин, а те отступали; потом — наоборот: женщины наступали на мужчин, а мужчины отступали.
— Берегись, немец! Уральские пошли! — крикнул Ушаков, в то время как гости, обмахиваясь и смеясь, расходились с кадрили.— Ну, что ж, по последней? — и поднес хозяину: — Надо посошок!
Вторую рюмку он поднес хозяйке, а третью — старшему среди гостей — Василию Тимофеевичу. Василий Тимофеевич поднялся.
— Спасибо хозяевам за угощение! — сказал он и поклонился Егору и Анне.— Воинам — победы оружия, чтобы вернулись домой целы, невредимы, а Гитлеру — смерть от вашей верной руки! — Еще раз поклонился Егору и нехотя — Косте.
Костя сразу же взял свою рюмку и жадно выпил.
— Тьфу! — отплюнулся Черных.— И все вперед норовит, весь порядок нарушает!
— Налейте ему еще! — крикнул Ушаков.— Храбрей будет!
Косте налили, но в это время Тоська Ушакова, накинув платок, поклонилась гостям и пошла домой. Костя, опять нарушая порядок, опрокинул вторую рюмку и пошел к двери, торопясь нагнать Тоську.
— Тьфу!— опять отплюнулся Черных.— Вот фигура! Всю музыку испортил! И что сказать хотел, зашибло!— Подумав, он сказал: — Будьте здоровы!
И все стали чокаться с хозяевами.
Выйдя на улицу, Костя побежал за Тоськой. Вино качало его, и бежать ему было трудно, но Тоська не хотела останавливаться, и он догнал ее только около самого дома.
— Тося! — крикнул он, еле дыша.— Что же так ушла-то?
— Как пришла, так и ушла,— сказала Тоська, держась за скобку калитки
— Что же, и попрощаться, значит, не надо?— покачиваясь перед нею, с трудом проговорил Костя.