После завтрака Яша хотел сразу же идти на сходку, но отец заставил его подмести двор. Улица была пустынна, когда Яша вырвался из дому. Из-за ближнего угла показался кто-то высокий и, ускоряя шаг, направился ему навстречу. Яша всмотрелся. Саша! Брат отмахивал саженными шагами. Ворот рубахи расстегнут.
– Ты куда, Яшка? На Крутояр? Лети сейчас к Окентичу. Скажи: «Забрали Ждана».
Яша с оторопелым видом слушал брата. Как забрали? Да ведь Ждан только что был здесь.
– Потом все объясню. Беги, говорят тебе. Не стой.
Александр отер пот с лица. Он тяжело дышал. Видимо, бежал всю дорогу.
– Лучше бы тебе самому…
– Мне нельзя. Беги скорее!
Трехоконная избушка Окентича стояла в самом конце Козьего переулка. С одной стороны к ней подступало поле, с другой – хвойный лес, спускавшийся в глубокую лощину. Яша припал к щелке забора – во дворе никого не было. Войдя в избу, он остановился на пороге: несколько девочек глазело на него, как на чудо. Их было не меньше шести. Да на полу ползал еще ребенок.
– Это ты, Яша, – сказал Окентич, слезая с печи. – Я что-то прихворнул. Садись. Ты что взопрел? Бежал, что ли?
Яша замялся.
– А вы во двор не выйдете, Василий Окентич? Я вам что-то скажу.
Окентич, кряхтя, натянул на себя полушубок. Как только за спиной стукнула дверь, Яша бессвязной скороговоркой выложил все, что наказывал брат.
– Ох ты, мать моя, – изумленно проговорил Окентич. – Вот беда-то.
Из огорода вышла пожилая женщина и, вопросительно глядя на Яшу, остановилась подле.
– Андрея забрали, – сказал Окентич и, мотнув головой в сторону маленького флигелька, приткнутого к плетню на задах, прибавил: – Давай-ка побыстрей прибери у него в баньке, что лишнее. Да не забудь золкой присыпать печной под. Ты, Яша, никому не сказывай, что сюда бегал. Иди домой. Александру скажи, пусть не беспокоится: все подчистим. Как рука-то у тебя? Заживает? Ну, хорошо, хорошо. Иди, голубчик.
Арест Ждана ошеломил и возмутил всех. Не бывало еще ни разу, чтобы человека, по существу ни в чем не повинного, схватили среди бела дня.
– Ты что ищещь? – спросила мать, когда Александр, скрючившись в неудобной позе, шарил под крыльцом, далеко всунув руку в черную дыру.
– Да тут у меня…
Марфа Калинична неодобрительно повела бровью.
– И о чем ты только думаешь, Сашка? Загубишь ты свою голову. Вот подали вы бумагу начальнику, а что вышло? Разозлили только его. Ты теперь у них на виду. Шибко я боюсь за тебя. Брось ты эти дела. Женись! Я тебе и хорошую девку приглядела. Уж такая мастерица-рукодельница! Как бы я была рада! Женись, Саша. Ведь уж пора. Утешь меня и отца. Он, ты видишь, как терзается. Сватать – нет, скажи…
Мать с робкой надеждой смотрела на него.
– Дико мне это, мама, – сказал он как мог мягче. – Сватовство какое-то, рукодельница… У меня другая дорога. Смысл жизни – не в женитьбе и не в деньгах.
– А в чем, в чем, скажи?
– В чем? Чтобы всем, мама, жилось хорошо: и тебе, и мне, и всем.
– Ох, Саша, не знаешь ты жизни. Всякому своя рубашка ближе к телу. Вот пришла я сегодня на базар поздненько. А муку уж всю купцы расхватали. Ведь они, мошенники, возами, целыми возами к себе в лавку заворачивают. Купят за шестьдесят, а с нас дерут семьдесят пять копеек с пуда. Ну, как им не жить! Кто побогаче, тот, значит, и благоденствует.
– Ничего, недолго богачам благоденствовать.
На пятый день забастовки Иван Андреевич, сходив к заводоуправлению, где постоянно толпился народ, вернулся домой с желанной для себя вестью: горный начальник вывесил объявление: пусть те, кто намерен работать, встанут на следующий день под белый флаг около управления. И если таких наберется большинство, то он подаст гудок на работу.
– Да хоть бы наладилось, – просветлев, проговорила Марфа Калинична. Но, подумав об Александре, сказала:
– Видно, ничего у них не вышло. Зря бастовали. Начальство разве будет слушать нашего брата. Кабы Саше чего не было. Уж так сердце болит за него.