– Сам виноват. Щукачев говорит, теперь всех подряд будут сажать, кого выбрали для переговоров.
– Охти мне! Ты бы сказал Щукачеву, что Саша не при чем тут.
– Там знают, кто что делал. Должен, по-моему, завтра побороть белый флаг. Гляди-ка, сколько уж дней балясничаем. Мало ли, что я бы захотел. На все есть свой закон.
Марфа Калинична рассердилась:
– Рассуждаешь, рассуждаешь, как Щукачев. Что ты бегаешь к этому ироду? Он наших ребят всяко срамит, а ты его слушаешь да, еще и поддакиваешь.
– Мелешь, мелешь, сама не знаешь, что. С какой стати я буду поддакивать?
Помрачнев, Иван Андреевич ушел в чулан. Хотел немного соснуть там на сундуке. И не мог. Было душно. Зной, томивший с утра, стал еще более тягостным. Почесываясь, вышел во двор. Дочери брякали бадьей у колодца: таскали воду для поливки огорода. Иван Андреевич сидел на крыльце, думал: «Окаянная сила, не знаешь, кого и слушать. Один говорит одно, другой – другое. Не поймешь, кто прав».
Приближающаяся гроза вывела Жигулева из неподвижности. Он забегал, засуетился. Заскочив в избу, оглушил жену всполошным криком:
– Закрой трубу, окна! Не видишь, что ли, что творится на улице?
Оттолкнув Зою от бадьи, велел загонять кур в стайку. Сам с невероятным проворством стал подтаскивать к водостокам кадки, ведра.
Небо между тем заволокло синими клубящимися тучами. Вихрь пыли, промчавшийся по улицам, мигом согнал все живое. Задребезжали стекла в окнах, со звоном захлопало оторвавшееся железо на крыше, закачались деревья. И разом с необыкновенной силой хлынул дождь.
В сени влетели Зоя и Манюрка. При каждом ударе грома они с визгом отбегали в дальний угол. Мать, шепча молитву, крестилась. Дождь то ослабевал, то лил с еще большим остервенением. Ослепительные зигзаги молнии беспрерывно прорезали наступивший полумрак.
Ливень утих к ночи. Откуда-то весь перемокший явился Яша, потом – Александр.
– Где это ты так? – спросила мать, оглядывая Александра. – Мог бы переждать дождик. Брюки-то на что похожи.
Александр с трудом стащил с себя сапоги и бросил их в угол. Он был не в духе. Внезапно разразившийся ливень сорвал назначенную на вечер сходку.
– Слышь, – сказала мать, – горный начальник завтра народ зовет под белый флаг. Если соберется много, то он гудок велит дать.
– Что, что? – вскрикнул Яша, не слышавший об этом известии.
Мать повторила.
– Пусть хоть черта зовет, – мрачно проронил Александр. – Кто понимает, под белый флаг не встанет.
Когда брат остался один в комнате, Яша подступил к нему с расспросами.
Александру очень хотелось чем-то подбодрить братишку. Жалел, что зря сам раньше времени внушил ему надежды.
– Горный начальник чем взбудоражил народ? – заговорил Александр. – Вывесил объявление: если забастовка продолжится, то все заказы на машины будут отданы за границу, а завод прикроют. В народе и пошел разброд. А тут еще ливень. Хотели потолковать, как действовать, – сорвалось, черт возьми. Ну, ничего. Думаю, что кадровый рабочий устоит, не пойдет под белый флаг.
Яша отошел. Рушились все его надежды. Он так верил, что уберут его мучителя! Послезавтра на работу – это прозвучало так, как будто идти в тюрьму или в ад. Идти самому добровольно.
Ладно, он пойдет. Но погоди, Змей Горыныч! Думаешь, что ты царь и бог и на тебя нет управы! Если завтра одолеет белый флаг, то завтра же и ты запоешь у. меня, Будешь бегать, как очумелый…
(Продолжение следует.)
Слова «спутник», «ракета», «космические полеты» неотделимы сейчас от имени «следопыта космоса» – великого русского ученого Константина Эдуардовича Циолковского. Весь мир произносит сейчас это имя с глубоким уважением и восхищением.
Уральским ребятам будет интересно узнать, что когда-то по заказу их сверстников, тоже уральцев, знаменитый ученый написал свои воспоминания.
В 1934 году редакция журнала юных техников Урала «Техника – смене» обратилась от имени читателей к К. Э. Циолковскому с просьбой написать для журнала воспоминания о своем детстве. Константин Эдуардович ответил согласием и через некоторое время прислал автобиографические записки «Черты моей жизни». Как можно предполагать, к созданию их Циолковского подтолкнуло письмо редакции, так как именно в эти дни в беседе с корреспондентом «Комсомольской правды», опубликованной в номере от 22 января 1935 года, Константин Эдуардович сообщил: «В свободные часы я пишу свою автобиографию».