И я верил в это. И мне так хотелось, чтобы Сережа нашёл слюду. Пусть тоненький пласт. Пусть крохотное месторождение, не имеющее большого значения. Это подымет его в своих собственных глазах. Это будет его настоящим началом трудной профессии.
Сережа проснулся поздно. Уха, сваренная Иваном Макаровичем, уже остыла. Подогрели. Старик приготовил ему пополнение продуктовых запасов. Я подарил Сереже свой «вечный» электрический фонарик. Он сказал:
– Ой, что вы! – и, увидев, что фонарик дарится ему от всего сердца, сказал: – Я давно мечтал о нем…
Затем, проверив, как работает фонарик, он еще раз поблагодарил меня и положил его в грудной карман.
Серёжа, не торопясь, надел свои резиновые сапоги, взвалил потяжелевший вещевой мешок, затем вооружился своим посохом с железным наконечником, напоминающим копье, и стал прощаться.
Мы обменялись адресами. Вскоре послышалось удаляющееся «буль-буль». Сережа уходил вверх по реке…
– Найдет, думаешь? – спросил Иван Макарович и, не дожидаюсь ответа, сказал: – Обязательно найдет. Такие всегда находят.
ПОДСНЕЖНИКИ. Фото М. Филатова.
Голубиная тетка
Марк ГРОССМАН
Рис. В. Васильева
Не люблю я стриженых деревьев. Рядом с матерой сосной, бывает, сосна-малышка стоит. От одного корня. Дочь или сыночек. Видели?
Надя задумалась и сказала с заметной гордостью:
– Вот я так при отце жила. Как трава растет, думаю, слышал. Понимал, где гриб искать, птичьи слова знал,
Самодум он у меня был. Обо всем свое понятие имел. На колени меня посадит, дымком от трубочки обрастет, спросит:
– А правда, что зайчишка – трус? Я затороплюсь, закиваю головой. Отец усмехнется:
– А ты подумай!
И выходило из его слов, что у косого – храброе сердце. И еще он рассказывал, отчего бабочка-стекляница похожа на шершня и почему тихая улитка выживает на земле, и как себя волки лечат.
Я все просила, чтоб отец меня на охоту взял. Он отговаривал:
– Охота – трудная работа.
Ты по себе в жизни дерево руби.
Придя из леса, сажал меня на колени и пел:
Баю-баюшки-баю,
Колотушек надаю!
Я знала, колотушки – только для песенки, и сердилась, зачем он из меня маленькую делает?
Надя поднялась и подошла к квадратному отверстию, прорезанному в крыше рядом с голубятней. В отверстие был вставлен кусок стекла. Под этим окном стоял небольшой стол, чуть подальше темнела полочка с книгами, а возле нее висел на гвоздике мешочек с зерном и разные скребки для чистки голубятни.
По железной крыше мелко стучал дождик.
Я стал глядеть на голубей.
Это были представители разных пород, и все же они удивительно походили друг на друга.
«Странно, – думал я, – что общего между длинноносым почтарем-великан-цем и малышкой-чайкой, у которой клюв как пшеничное зернышко? А вот чем-то похожи…»
Бывает, что простое трудно заметить из-за того, что оно не бросается в глаза. Только хорошо привыкнув к серому воздуху чердака, я понял, в чем дело. Все птицы, за вычетом двух желтых голубей, были сизых диких цветов.
Странно! Но у каждого свои вкусы, и я не стал задумываться над этим странным подбором птиц.
Надя тем временем продолжала свой рассказ:
– Он очень любил петь, и всегда в его песнях шумели веточки и пахло кедровым орешком и еще чем-то – стреляным порохом, может быть.
В восемь моих лет отец достал из сундучка легкое ружьецо, двадцатый калибр, ижевку, сказал:
– Для начала это. Ну-ка, пальни!
Я просунула ложе под мышку – ружье-то длинное, никак его к плечу не приставишь – и пальнула. Отец снял с ветки спичечный коробок, долго оглядывал его, сказал, вздыхая:
– Ни дробины. Иди домой, дурочка. Я попросила:
– Дай еще стрелить. Попаду. Отец нахмурился:
– Не горячись – простынешь. Мама послушала меня, сказала:
– Вот и ладно. Нечего в лесу ходить. Дерева да звери, больше там ничего нет. Зачем тебе?
На другую весну отец стал собираться в лес, поглядел, как я обшивала своих кукол, заметил:
– День долог, а век короток, дочка, – и кивнул матери: – Подвяжи-ка ей мешочек за спину. Лесовать пойдем.
Мама поджала губы, вздохнула и стала готовить еду в дорогу. Покидала я своих кукол на сундук, взяла ружье, и мы ушли в тайгу.
Я тогда про тайгу так думала: это как глубокое зеленое море, а мы пойдем с отцом по его дну, и кругом будут Кощеи Бессмертные и русалки. А посередке сидит волосатый таежный бог, и брови у него как сосновые лапы.