– А-а, ты все свое, – сокрушался дедушка Трофим. – Помолчал бы.
– А что ж, – охотно кивал тот головой, – вы мовчите, а я буду слухаты.
Дедушка Трофим вздыхал и снова принимался за рассказ:
– Каждое место на земле по-своему занято. Версты за три отсюда потные луга пойдут, а дальше – небольшие озера, старицы. А там – рыбаки. И у них своя музыка есть. Вот, скажем, рыба тяжко всплеснула, камыш под ветерком прошелестел, мелкая птичка на бережке запищала. Добрая штука жизнь, Наденька!
– Вси дивчата голубьята, а де ж ти чертови бабы беруться? – неизвестно у кого справлялся дед Тиша. – А? Де?
Дедушка Трофим непонимающе смотрел на своего приятеля и вдруг начинал багроветь. Видно, дед Тиша был против того, чтобы его друг тратил столько времени на маленькую девчонку. Все равно не стать ей лесной бродяжкой, а вырастет из нее обыкновенная тетка, избяная душа.
– Вот поперечная пила! – сокрушался дедушка Трофим, косясь на приятеля, и продолжал: – А голуби, Надя?! В нашем лесу и голубь водится. Милая это птица. Витютень вот, иначе – вяхирь называется. Коли присядет он на присохшую вершину березы, то и разглядишь его славно.
А найти нетрудно – услышишь воркованье, низкое, густое: «Ку-у…кур-ру-у› – там и витютень. Весь он, как радуга, светится: тут тебе и голубой цвет, и винный, и красно-серый, а на зеленом зашейке солнце играет…
Дед Тиша мирно молчал, чуть прижмурив глаза. Тайно взглянув на него, дедушка Трофим возвращался к рассказу:
– А еще у нас на Южном Урале клинтух есть, горлица тоже. Добрые голубки.
Мой отец лежал на спине и, не отрываясь, смотрел в звездное небо. Я не знала, слушал ли он рассказы дедушки Трофима о следах разных зверей, о грибах-работягах. Ничего нельзя было прочесть на лице у отца.
Внезапно он сказал:
– Я вот о чем думаю, деды. Бывает тихое время, а бывает такое быстрое, что и не уследишь за ним. Вот сейчас смотрю я на небо, что в нем? Ну, птичка ночная, летучая мышь изредка, звездочка дальняя горит…
А промчится совсем малый срок, и станут по всему небу машины летать. На Луну, на Марс, еще куда-нибудь. И никто не удивится этому: привыкнут, как привыкли к огоньку поезда посреди ночи…
Он помолчал, заключил с улыбкой:
– А все равно, что б впереди ни случилось, останутся на земле для счастья человека и цветы, и травка, и птицы всякие. Голубь, конечно. Пусть они все живое радуют…
Он еще что-то говорил, а я только немножко закрыла глаза, да и заснула. Но, кажется, тут же меня кто-то потряс за плечо, сказал весело:
– Подыми брови-то, рассвело!
Это меня отец поднимал утро встречать. Дедушка Трофим тоже тормошил, приговаривая:
– Вставай же, а то урманный придет, все волоса спутает…
Я открыла глаза, увидела, что вокруг уже широкий свет; рядом со мной стоит лайка, хвост калачиком. А я ее и не видела ночью.
Пока готовили завтрак, все молчали.
Похлебав жидкой кашицы, отец сказал:
– Поеду я. Надо и мне послужить в солдатах.
– Так, – склонил кудлатую голову дедушка Трофим. – С богом, Кузьма.
Дед Тиша потер залысины на черепе, сощурил глаза:
– Коли на фронте худо будет, и мы сгодимся. Может, и скрестятся наши тропочки.
Я догадалась, что, пока спала, они говорили о серьезном.
Отец часто в последние дни свешивал голову на грудь, умолкал, надолго отданный своим мыслям.
Иной раз, посадив меня на колени, говорил:
– Я ж старый партизан, Надька. А меня на фронт не берут. Это как?
– Да почему не берут-то? – ужасалась я этой несправедливости. Мне хотелось, чтобы отец, как и в революцию, скакал вперед на коне и белые разбегались в страхе от его шашки.
– Старый, говорят, я.
Я тоже ругала тех людей, а мама, наоборот, радовалась.
Как только солнышко высунулось из-за леса, отец поцеловался с дедушками, и мы пошли домой. На полпути, там, где дымилось сизое болото, отец остановился.
– Вот уйду я на фронт, Надежда, – заговорил он, – и всякое может быть. И так случиться может – не вернусь.
Сощурил глаза, стянул с волос фуражку, замахнулся:
– А ну, ударь, дочка.
И кинул фуражку в воздух.
Теперь уже приклад мне не надо было совать под мышку, и фуражка упала на землю, вся как решето.
– Добре, – порадовался отец. – Помирать мне будет легче, в случае чего…
Через неделю он уехал на фронт, и потом мы получали короткие письма, что жив и здоров.
Было странно, что батя не снайпер, не конник, а только повозочный, который управляет пароконной повозкой.
А мама молилась и говорила, что на повозке, даст бог, и не убьют и что скоро конец войне.
Дедушка Трофим приходил в гости, согласно кивал головой и подтверждал, что не должны бы убить. А дед Тиша ворчал, потому что это война и ничего наперед не известно.