Однажды они принесли мне двух сизаков, сделали для них на чердаке гнездышко, и мне сразу стало легче, будто подружками обзавелась.
Долго-долго сидела я, бывало, с голубями и все говорила им о папке, и что он вернется и тоже будет радоваться им.
Папу убили на окраине Берлина в конце апреля сорок пятого года, за несколько дней до победы. Мне было уже десять лет. Мы плакали с мамой и не знали, что делать и как теперь жить.
А в День победы к нам в дом пришли дедушки Трофим и Тиша, сели оба против мамы, и слезы текли у них по лицам. А лица были такие серые, будто с этими слезами уходила из стариков последняя жизнь.
– Ах, Кузьма, Кузьма! Сгинув, як березеневый [1] сниг… – тоскливо говорил дед Тиша.
[1 Березень – март (укр.).]
– Был ты, Кузьма Беленький, человек-корень, – утирал слезы дедушка Трофим. – А мы над тобой листочками шумели… Посохнем мы без тебя, Кузьма…
Мне хотелось обнять стариков, спрятать у них в больших ладонях голову и плакать, плакать…
А потом – одна – я Думала об отце и о дружбе, которая завязала их узелком.
Они всегда уважали отца, любили его. А за что? Я не знала. Жизнь в лесу шла тихо и неприметно, и отец жил, как все. Может быть, их дружба шла оттого, что все они были мечтатели, умели радоваться красоте, немногословно любили свою землю и свой народ. Наверно, оттого.
Летом старики проводили нас с мамой в город, и показался он мне скучным и чужим. Деревья редкие, низкие. Птицы тоже какие-то ненастоящие: воробьи, вороны. Проныры хитрющие, теребилы.
А потом я привыкла к городу, и мне даже нравилась узенькая сильная река и машины, спешившие, как муравьи, по своим дорогам. Но все равно я не позабыла свой лес, синие старицы, перекличку зверей… Я нашла мальчишку-голубятника и спросила, где птичий базар. И вот ходила по этому базару и радовалась, потому что там можно купить за маленькую денежку живое, с крыльями счастье – голубя.
Я покупала одних только синих птиц, похожих на дикарей в лесу. Пять лет разводила почтовиков, синих байтовых оми-чей, сизых чубатых. Потом подумала, что зря выбираю из радуги только один цвет, и купила желтых.
Когда было время, уходила вот сюда, на чердак, к своим птицам, сидела возле них, и мне казалось, что они воркуют, как витютьни на сухой березке.
В воскресенье срубила за городом маленькую сосенку и поставила деревце на чердаке.
Иногда наведывались к нам дедушки Трофим и Тиша. Они стали совсем ветхие и прозрачные. Приносили грибки и ягоды и, отвечая на вопрос, качали головами:
– Да что ж – кряхтя живется. Бывало, дедушка Трофим крепился и, стараясь улыбнуться, говорил:
– А ничего живу. Для любопытства живу. Как и раньше.
Они мне всегда говорили про лес, и сами были как частица этого леса.
– Ах, город, город! – говорил дедушка Трофим, и мне непонятно было – радуется он или грустит. – Ты бы, Наденька, окромя голубей, снегирей сюда привезла, чечеток, что ли. Они ведь быстро множатся, птички-то…
Они.уходили, а я думала: «Правда, надо так сделать. Пусть каждый человек посадит в городе елку или сосну, да так, чтобы стояли деревца тесно, взяв друг дружку за руки. Ведь это хорошо будет?»
…Она вопросительно посмотрела на меня, и я согласно качнул головой, потому что я всегда желал и стремился к этому.
В сетчатом загоне заворковали голуби. Надюша ласково взглянула на птиц, сказала:
– Меня теперь не только мальчишки, но и взрослые из-за них «голубиной теткой» дразнят. А мне нравится.
МЫ ЛЮБИМ СОЛНЦЕ
Она в полях, над спящим лугом,
Где солнце льет золотизну.
…И в отношениях друг к другу
Мы тоже чувствуем весну!
Ну, как тут радость не проявишь?
Пляши -
Аккордеон готов:
Блестит на солнце каждый клавиш,
Сто двадцать пуговок-басов.
Весна идет – и тают льдины,
И мчится стежка от крыльца.
Весна сливает воедино
Людей горячие сердца.
Мы с доброй песней крепко дружим,
Мы в наше солнце влюблены;
И мы несем его
Сквозь стужи,
Несем до будущей весны!
О ДРУЗЬЯХ-ТОВАРИЩАХ
ПЕТР ЗАХАРОВИЧ ЕРМАКОВ
А. МЕДВЕДЕВ, член КПСС с 1917 г.
Однажды вечером, забежав к своему дружку Леньке Бельтикову, тоже ученику первого класса, я увидел в малюсенькой горнице, возле шипящего самовара, бабушку Ермачиху. Всхлипывая и утирая краем кубового полушалка слезы, она горестно рассказывала Ленькиной матери: