Трушков не умел объяснять. Он учил Яшу, как учили его самого: криком и тычками.
Раз Трушков, уходя в кузницу, дал Яше простую модель.
– На, робь, я скоро приду.
Яша набил опоку, перевернул, присыпал порошком, поставил другую опоку, воткнул шканты в дырочки, чтобы опоки не вертелись, сделал литник, утрамбовал землю, в общем, все заправил, как нужно, а стал верхнюю модель вынимать – бок отпал.от формы.
К опоке подошел Окентич, небольшой, совсем высохший старик, с белыми, точно приклеенными усами на темно-коричневом лице. Огорченно покачав головой, он сказал:
– Как же ты, парень, сломал? Ты бы намочил форму, она бы у тебя не отпала.
Стал Яша второй раз наколачивать форму. Опять как будто сделал все, как учили его. А начал модель вынимать – не вынимается.
– Вот ты так делай, – показал ему Окентич. – Отстукивай их, они и станут отставать. А то ты маешься, весь в поту, маешься и не можешь.
В конце концов Яша освоил формовку. Научился набивать опоку не туго и не слабо, редко ломал форму, приловчился и модель вытаскивать. И мастер, наконец, поставил его на самостоятельную работу.
Первую его отливку вынимал Трушков. Он поднял крюком опоку и. вытряхнул чугун из земли. Яша глянул на свою отливку и весь сжался от страха. На земле лежало чудовище: бока раздуло, верх выпучило. Совсем не похоже на модель.
– Это что у тебя за Акулина вышла? – спросил мастер и, отпихнув ногой отливку, закричал: – Убирай пакли! Отсеку!
Трушков, задымив цигаркой, сказал Яше со смехом:
– Эх, Акулина ты, Акулина! На отливку взглянул Окентич.
– Ишь, какая жаба выпрыгнула. Не надо много мочить. Ничего, парень, не вешай головы. Не все сразу.
Яша старался изо всех сил. Видел только модель свою, опоку да землю. Все меньше и меньше было браку. Однако мастер продолжал на него наскакивать. И работа не веселила. Яша стал рассеянным, пугливым и работал, как во сне.
Однажды, придя в цех, он не нашел на месте своих инструментов. Пришлось идти в конторку к мастеру.
– Ты скоро башку свою потеряешь, – буркнул мастер.
Яша был рад, что так легко отделался. Быстро заколотил толкушкой. Земля была ладная: не сухая и не сорная. Толкушка будто сама собой подпрыгивала, утрамбовывая землю. Потом Яша побежал в модельную за линейкой, чтобы пригладить набивку сверху. Вернувшись, не нашел своей модели на месте. Он перетыкал все бугорки – не завалилась ли куда ненароком, – модели нигде не было.
– Что ты бегаешь, баранья голова!- заорал мастер. – Дела нет, что ли?
Яша кинулся к опоке, перевернул ее, и на поддон вывалилась вместе с землей пропавшая модель.
– Ну, что, безголовый, нашел?… Наутро мастер сказал Яше:
– Ты не стоишь хорошей работы. Таскай литье!
И Яша, овладевший после стольких усилий и неприятностей формовочным делом, взялся за другую работу, для которой не требовалось уменья, а только сила. Он вытряхивал из опок еще не остывший чугун и крюком тащил его, обливаясь потом, до подъемного крана по неровной, изрытой ямами земле.
Ночью все тело ломило, руки отяжелели, словно свинцом налились, и он не знал, как и куда их уложить. «Не даст он мне ходу»,- думал Яша, и в душе у него разгоралась такая злоба на мастера, что он не мог спать.
Как-то раз Яша слышал, как формовщик Иван Бровкин, высокий, плечистый детина, погрозил мастеру вслед: «Погоди, Змей Горыныч, ты у меня взовьешься!» И вскоре пронесся слух, что ночью кто-то в доме Крапивина выбил все уличные окна и скрылся. Крапивин долго после того носился по цеху, как коршун.
«А я ему покрепче насолю»,- думал Яша. И с этой мыслью ему чуть легче работалось, легче дышалось.
Каждое воскресенье Иван Андреевич Жигулев, справив все по домашности, надевал праздничную пару и рубаху с чесучовой манишкой и отправлялся к кому-либо из дружков по работе или к старшему обходному завода – Щукачеву, жившему наискосок от дома Жигулевых. Уйдя от любопытных женских глаз в огород и усевшись за дощатый столик под березкой или рябиной, старики обстоятельно и с чувством обговаривали новости, извлекая тайный смысл из самой незначительной подробности.
После таких воскресных посиделок Иван Андреевич возвращался домой тревожно взбодренный и более уверенный в своей отцовской власти. Весь запас новостей он обычно выгружал жене, которая слушала его с безграничным доверием и глубокой заинтересованностью, хотя и забывала все на другой же день.
В присутствии сыновей, особенно старшего Александра, Иван Андреевич опасался выкладывать свои последние известия. Сашка норовил оспаривать чуть не каждое его слово. Если отец говорил, что Япония хочет завладеть всем миром, то сын заявлял, что наш царь готов тоже весь мир заграбастать, и начинал приводить примеры из истории. В таких случаях Иван Андреевич приходил в некоторое замешательство и не сразу находил нужный ответ. А пока он раздумывал, Марфа Калинична, спеша потушить спор, говорила, вздыхая: