– Он у Меня перемогается что-то, Филимон Павлыч, – сказала Марфа Калинична, опережая мужа, готового выложить правду. – Ничего мы с ним не слыхали и не видали. И что за прокламации такие, не знаем.
– (Комитет у них какой-то, не понял я… – начал Иван Андреевич к ужасу жены, но не кончил: лампа, давно чадившая, вдруг пугливо замизюкала и погасла. В наступившей темноте Марфа Калинична со столь выразительным шипением ткнула мужа в бок, что он, наконец, уразумел свою «промашку».
Щукачев ушел. Марфа Калинична плюнула ему вслед: «Провались, нечистая сила!» – а потом накинулась на мужа:
– Ты разве не видишь, зачем этот иуда приполз? Что ты с ним по всей чистой правде разговариваешь? И где Саша, где Яшка? Где они шатаются, полуношники?
Старики так и не дождались сыновей: уснули. Не слыхали они, как уже в потемках бесшумно переметнулся Яша через заплот, как немного погодя отпер он дверь Александру и как потом, улегшись в сени,- братья долго перешептывались между собой.
– Думают нас на испуг взять: солдат пригнали. Ты, Яшка, завтра будь наготове, как объявят: «Забастовка!», выбегай из цеха, не задерживайся и других за собой тащи. Солдат не бойся. Что нам солдаты! Солдаты теперь поумнели: не пойдут против рабочего. Только бы нам свой народ весь поднять. Лиха беда – начало.
– А ты тяте скажешь утром?
– Не стоит. Разволнуется раньше времени. Все равно он меня не послушает. Ну, Яшка, спать давай. Рано вставать.
Утром Александр ушел до первого гудка, вскоре за ним и Яша. Первый раз в жизни он с радостью бежал в литейную. Нетерпение подстегивало его. Он огорчился, увидев, что утро начинается так же, как всегда. Закручивая цигарки, вяло переговариваются молодые формовщики. Рабочие постарше уже укладывают опоки, готовя их к набивке. Ничего вокруг не предвещало перемен.
Проревел третий гудок.
– Яшенька! – осторожным шепотом сказал, подходя, Окентич, – сбегай, бога ради, до токарного. Что они там? Оттуда должны сигнал дать. Беги, голубчик. Змея нет еще.
Только Яша вошел в токарный цех и не успел еще осмотреться, как откуда-то издали донесся многоголосый тяжелый гул и топот ног, широко распахнулись двери со стороны смежного цеха, и в помещение ввалилась толпа рабочих.
– Забастовка! Выходи на улицу!
– Останавливай машину!
Мотор вздохнул. Не дожидаясь, когда перестанет крутиться главный коренной вал, пришедшие дергали перекидку, переводя ремень на свободный шкив. Ремни в последний раз проползли над станками и замерли. Люди, бросив инструменты, нетерпеливо сгрудились у выхода. Толпа, стиснув, понесла Яшу назад.
В литейной уже бурлило, как в водовороте. Формовщики с шумом кидали куда попало модели и толкушки. Человек пять продолжали набивать опоки. Среди них был Трушков. Яша, разгоряченный, подскочил к нему:
– Ипат, ты что? Кончай работу! Забастовка! – и в то же мгновение охнул от невыносимой боли в руке. Вокруг Трушков а и Яши в миг образовалась толпа.
– Ты это что? Драться, парня толкушкой оглушил? Деревня ты, деревня…
– Ему самому пакли надо отсечь. Молодой, а против своего брата идет. Бросай работу, тебе говорят.
– А ты меня кормить будешь? – огрызнулся Трушков. – Жалованье платить будешь? Я знать вас не знаю.
– А! – вскричал кто-то удивленно. – Он еще шеперится. Тащи его, ребята, за ноги, раз он русского языка не понимает.
В цех неожиданно ворвался прерывистый гудок, и вокруг мгновенно опустело. Когда Яша вышел на улицу, площадь около заводоуправления уже до отказа была запружена народом. На веранде показалась невысокая плотная фигура горного начальника в генеральском мундире. Море голов колыхалось перед ним. Горный начальник что-то проговорил. Ему в ответ закричали из ближних рядов:
– Вот наши требования!
Над головами замелькали листовки. Горный начальник опять что-то сказал. В толпе пронесся сдержанный говор. Наконец дошло до всех: горный просит выбрать делегатов для переговоров.
– Ждана, его надо! – прокричало несколько голосов враз.
– Осокина Федора!
– Жигулева Александра!
Фамилии кричали вперебив, и на каждую из них народ отзывался мощным одобрительным гулом.
Яша стоял, забыв о руке, все более и более распухавшей, забыл о солдатах, выстроившихся поодаль, забыл обо всем на свете. Вспомнилось: «Народ гаркнет, так листья с деревьев повалятся».
Впервые видел он вместе такую могучую громаду народа.
С того дня, как басистый заводской гудок перестал оглашать Пригорье, Ивану Андреевичу все стало не по душе дома, все делалось не по его нраву.