Когда мы заговорили об этом за вечерним чаепитием, Зденек, обычно больше слушавший, чем говоривший, сразу включился в разговор:
– Капиталисты всегда умели обманывать, и особенно молодежь. А мы не часто говорим с молодыми. Думаем – с нами выросли, значит, наши. Я мыслю так: мы, старшие, должны.говорить маленьким и таким, как Лена, как ето? – подросткам – за жизнь, за войну, за фашизм. У нас в 1968 году пытались уронить социализм еще и потому, что мы позволяли обманывать нашу молодежь…
Сейчас, спустя два с лишним года после того разговора, когда мы уже знаем, как пытались «уронить социализм» в Польше, я вспоминаю тогда еще непонятную мне тревогу польских ветеранов войны Карола Штетинского и Януша Гловатского, тревогу, проскользнувшую при разговоре, когда, не помню, по какому поводу, зашла речь о кинофильме «Броненосец «Потемкин».
– Это самый лучший фильм, какой я знаю. Это золотой фонд всего мирового кинематографа. Русские умеют делать правдивые фильмы. Они показывают своей молодежи все свои трудности, даже ошибки – все, через что шла страна. Советская молодежь знает, какой ценой оплачен ее сегодняшний день. Советская молодежь знает войну такой, какой она была на самом деле, Наша молодежь – нет.
– «Четыре танкиста и собака»? Хороший фильм. Но только если рядом с ним – «Судьба человека», «Освобождение», «Они сражались за Родину», «А зори здесь тихие». Точно, юмор тоже был на войне, но смеху было куда меньше, чем смерти. А мы ставим «Приключения капитана Клоссам!, и только. Такие глупые там фашисты, что непонятно, как они завоевали Европу…
– Так-так! Розумиешь! Оттого наша молодежь плохо знает, какие настоящие друзья – русские! – Это – Януш Гловатский. И тут же – горячее возражение молодой симпатичной польки:
– Матка боска! Не знаем! Я знаю! Мои родители были партизаны, и они всегда говорили мне о русских друзьях!…
– Но сегодня все меньше молодых, у кого родители – партизаны! – Это снова Януш…
…Мы не переписываемся с Ка-ролом и Янушем, и я не знаю, что делали они эти два года. Но я уверена: они против тех, кто поднял руку на социализм в Польше. Прошедшие страшную школу ройны, они, как и Зденек, знали цену кровью завоеванному, из руин и пепла поднятому социализму и тревожились за молодых, которые этой цены могли не знать и которых можно было поэтому ввести в заблуждение. демагогическими фразами.
…По утрам мы ждали, когда к нашему столу подсядет Зденек. Мы мечтали задать ему сотни вопросов, а выходило так, что больше он спрашивал нас. Говорил Зденек, по его собственному выражению, на славянском эсперанто, кратко, но памятно. Как-то сказал, например, фразу, цельную, как монолит, – не убавить, не прибавить:
– Есть три ценности в жизни: люди, края, где эти люди живут, и книги, в которых есть и люди, и края.
Лена так и замерла, запоминая, а потом, вечером, обронила, будто мимоходом:
– У нашего миллионера тоже три ценности в жизни: спальные комнаты, машины да телефоны…
Беседуя, Зденек постоянно набивал свою трубку какой-то особой, нужной для его легких лекарственной смесью. После мы узнали, что эту трубку Зденеку сделали его товарищи в "Бухенвальде. Сделали из бука, который рос там. Бухенвальд – это ведь в переводе совсем не страшно – просто Буковый лес…
О многом было переговорено в те майские дни, но расспрашивать Зденека о давнем, страшном мы стеснялись, а сам он никогда не заговаривал об этом, к мы довольствовались тем, что удалось вытянуть у Константина Дмитриевича. Так мы узнали, что у Зденека во время допросов по делу Фучика отбиты легкие, что в концлагере ему перебили ноги.
А вот о том, как он спасал людей, подсовывая живым документы умерших в пути, как выискивал среди новичков тех, кого и здесь, на краю смерти, можно было подключить к борьбе, как интернациональная подпольная организация Бухенвальда организовывала и поднимала восстание, как встретился после войны с Густой Фучиковой, как он помогает ей теперь, Зденек рассказывал уже сам.
Они выпустили, как и просил Юлиус Фучик в «Репортаже с петлей на шее», четырехтомное издание его произведений. А потом еще – восьмитомное. Кроме того, Густа написала «Воспоминания о Юлиусе Фучике».
Уже дома, в сентябре, мы получили из Праги бандероль. В ней была цветная фотография Зденека и Густы на фоне яркой сухумской зелени. Наш Зденек, которого мы привыкли в Болгарии видеть в толстом, в клетку, свитере-самовязке, на фотографии был в голубой рубашке. Высокий загорелый лоб оттеняли совершенно седые волосы. Густа стояла рядом. Ее русые волосы тоже, будто белым пеплом, присыпала седина. В бандероли оказался подарок, о котором мы даже не мечтали – книга Густы Фучиковой «Воспоминания о Юлиусе Фучике» с автографом Густы.