Наташе уже приходилось встречаться с художником у тех же Ивановых в Детском Селе. Он только что вернулся тогда из-за границы, был общителен и прост, за чаем рассказывал что-то интересное, смешное и очень походил на портрет Максима Горького – тот же склад лица, моржовые усы. Уходя домой, девушка подошла к нему проститься, и тут Кузьма Сергеевич, внимательно заглядывая в лицо, шутливо-строго сказал маме: «Надо за дочкой следить, чтобы брови не красила». Наташа страшно смутилась: ее прямые и черные брови, выделявшиеся на белом лице, были предметом частых острот.
Новый гость быстро сдружился с молодежью. Вместе ходили за ягодами, в соседнюю деревню, пели старинные песни, слушали увлекательные истории, которым, казалось, не будет конца. Художник внес в размеренную дачную жизнь живую струю, и на третий день его пребывания все загрустили, зная, что предстоит отъезд. Поздним вечером собрались за общим столом. И тогда Кузьма Сергеевич сказал, обращаясь к Наташе: «От вас зависит, уеду я или нет. Если согласитесь позировать, останусь и завтра же начну писать».
На следующее утро он приладил на стул огромный подрамник с холстом, приготовил краски; поскольку не взял с собой ничего, и холст, и кисти пришлось одолжить у художника Савинова, жившего здесь же со своими учениками. Наташа вышла в белой блузке, с заплетенными у висков косами, как делала всегда. Художник запротестовал: «Не годится. Наденьте то платье, в котором я вас здесь впервые увидел, а волосы подберите в прическу». Затем долго пересаживал, пока не нашел нужного освещения…
Наталья Григорьевна хорошо помнит первый набросок лица и фигуры мелом. Ей он особенно понравился: как живая! Потом в процессе работы над картиной сходство несколько утратилось. Тем не менее Наташа с удовольствием позировала, а к картине привязалась как к живому существу. В минуты отдыха Кузьма Сергеевич рассказывал ей о своец дочке Аленушке, которую обожал. «А знаете, Наташа, – говорил он, – вы очень походите на мою жену в молодости».
Вспоминая эти слова, Наталья Григорьевна задумчиво улыбается:
– Когда я познакомилась с Марией Федоровной, то никак не могла понять, в чем он находил сходство. Конечно, она была уже немолодая, очень полная, подстриженная по-мужски, с заметными усиками над верхней губой, и все-таки… Француженка по происхождению, с трудом говорила по-русски, сильно смягчая согласные и грассируя. Художник очень ценил мнение жены. Именно Мария Федоровна, когда Петровы-Вод-кины пришли в наш дом по приезде из деревни, первой заметила: «Это не портрет – это картина».
…А пока работа над картиной, картиной-портретом, была в разгаре. Все девять дней, пока она писалась, Кузьма Сергеевич был очень сосредоточен. Работая по два-три часа в день, почти не разговаривал. Зато после устраивал с молодежью в лесу «шишковые» бои, виртуозно свистел в четыре пальца, уверяя, что этому его научили арабы в Африке, а однажды даже взялся предсказать судьбу цыганке, встретившейся по дороге… Он рассказывал удивительные истории, и понять, что в них было правдой, а что выдумкой, чтобы развеселить собеседников, оказывалось просто невозможно. Но об искусстве всегда говорил очень серьезно. Наталье Григорьевне запомнились такие слова: «Конечно, я начал с иконы и, пройдя от иконы до Гогена, создал свое понимание искусства».
Портрет еще не был закончен, а художнику пора было уезжать. Взять с собой он его не мог, так как краски не высохли. Кузьма Сергеевич попросил родителей Наташи захватить портрет, когда отправятся домой. Он рассчитывал в Ленинграде продолжить работу, но обстоятельства сложились так, что это затянулось на годы. Только в конце 1932 года картина «Девушка у окна» появилась на первой выставке советских художников. О ней заговорили. Был момент, когда полотно хотел приобрести для, своей коллекции богатый американский бизнесмен, сулил немалую сумму. Но Кузьма Сергеевич отказал, хотя в то время очень нуждался в деньгах. Позднее картина была куплена государством и заняла свое постоянное место в одном из лучших музеев страны.
– Наталья Григорьевна, а как вы относитесь к своему портрету? Будем называть его так, поскольку это действительно ваш портрет, – спросила я как-то ее.
– Очень люблю. Он ведь как часть меня самой. Но не только поэтому: это один из лучших портретов Петрова-Водкина. Всегда, когда бываю в Ленинграде, захожу встретиться с ним, со своей молодостью, поздороваться с Кузьмой Сергеевичем, его автопортрет – на соседней стенке…