Шурка не разогнулся для роздыха до тех пор, пока пила полностью не скрылась в прорези, и еще попилил, чтобы в прорезь можно было вставить лезвие топора, на случай, если береза вдруг станет зажимать пилу.
Он поднял голову на минуту. какую-то, поправил шапку, взглянул на быка, на. берёзу, и опять склонился к пиле, отметив мысленно, что тяжеловаты будут кряжи: по мужику дерево, не по мальчику. Сердцевину березы прогрызла пила, оставалось в ладонь шириной древесины. Шурка задержал пилу в прорези, просунул в прорезь на сколько можно было лезвие топора, обнял березу левой рукой, подпер ствол левым плечом, правой же рукой, доймав ручку пилы, стал пилить дальше, не пилить, а шмурыгать, но все равно – пилить, и давил плечом, стараясь дать березе крен, хоть на сантиметр пересилить ее, а уж там она пойдет сама йо себе, никакой силой не удержишь.
Все суставы Шуркиного тела от мизинцев ног до головы были напряжены до предела, а сам он, торопясь, пилил немеющей рукой, коленом упирался в обух топора, просовывая лезвие глубже, пилил, пока не почувствовал под плечом едва ощутимое послабление – береза накренилась чуть, готовая упасть. Торопясь, из расширяющегося разреза Шурка вынул топор, пилу, отскочил в сторону, оберегаясь, а береза, набирая силу, обхлестывая ветвями деревца, разбивая стволом и вершиной снег, ахнула точно в тот проем, что еще раньше наметил ей Шурка, подрубая. Он улыбнулся. Довольный, подошел к пню и положил на него пилу.
Можно было по годовым кольцам посчитать, сколько береза прожила на свете белом, но времени лишнего не было. Пень был чистый, без слома, потому что пила вышла прямо на подруб, чего Шурка и хотел.
Он снял рукавицы, разнизал их. Шерстяные, свернув, положил в карман пальтишка, сам остался в полотняных верхонках. Руки были теплые, но не влажные. Если всю работу вести в двойных рукавичках, руки вспотеют так, что шерстинки будут к ним прилипать, рукавички шерстяные промокнут, пока работаешь – ничего, а поедешь обратно – застынут, враз, тепла от них никакого. Снимай тогда, суй голые руки в рукава.
Повозившись с березой, Шурка согрелся полностью. Теперь он знал, что не даст схватить себя морозу, а как закончит, достанет сухие варежки, наденет шубу и – домой. В полотняных верхонках рукам не так будет вольно, как в шерстяных, чувствовалось сквозь материю холодное топорище, но лучше потерпеть, оставить шерстяные сухими.
Взяв топор в правую руку, Шурка вспрыгнул на комель березы и, покачиваясь, балансируя руками, пробежал – экая благодать: сучков нет и обрубать нечего – по стволу к вершине. Оставалось отрубить вершину и – кряжуй. Спрыгнув в снег, повернулся к березе и, невысоко поднимая топор, мелко и точно тюкая, возле самой развилки, где от ствола плавно отходил толстый сук, стал перерубать. Отрубленная ветвистая макушка не мешала ни.проезду, ни дальнейшей работе, срубил и выгадал из нее крепкий удобный стяжок. Без стяжка-кола, который служит рычагом, никак не обойтись ни во время раскряжовки стволов, ни во время погрузки кряжей на сани. Прикинув, решил распилить ствол на четыре части, начиная от вершины. Кряжи будут длинноваты немного, но ничего, дорога ровная, без раскатов, доедет. Если взять покороче и пустить пять кряжей – из двух других выйдет по столько же, – по пятнадцать кряжей таких на воз навряд ли уложит он, а двенадцать на поперечины разместить, пожалуй, можно. Двенадцать он заберет, точно. Еще и сушину поищет…
Шурка примерился и начал отпиливать первый кряж, самый тонкий. Стяжок и топор лежали на снегу рядом. Зажало немного на допиле самом. Шурка подсунул под ствол толстый конец стяжка, приподнял немного, давая раздвинуться разрезу, и, придерживая тонкий конец стяжка левой рукой, отпилил, гоняя правой пилу.
Продвигаясь с пилой к комлю, тяжелее было брать на излом кряжи – трещал стяжок, Шуркино сердце, кажется, останавливалось, но лесину он раскряжевал и, не передыхая ничуть, пошей к второй березе, от нее – к третьей. «Не суетись, – мысленно говорил себе, – а поторапливайся».
Так же он подрубал их, запиливал, склонившись, а потом пилил, поправляя сползающую на глаза шапку, толкал плечом, допиливая до конца, чтобы срез был чистым. Березы послушно упали в нужную сторону, Шурка свалил их одна на другую, наперехлест, верхнюю кряжевать было легко, но нижнюю так вдавило в снег, между кочек и пней, что он измучился, пока раскряжевал. Отбросав ветки, развернул стяжком поудобнее кряжи и, перед тем как вывозить их на дорогу, маленько отдохнул. Разгоряченному работой, ему нельзя было присесть на пенек или кряж, нельзя было постоять – сразу схватит холодом, – и он, зажав под мышкой верхонки, надев шерстяные варежки, сунув руки в карманы, медленно ходил туда-сюда, расслабляясь, отдыхая в ходьбе. Спину выпрямлял, плечами поводил – шевелился.