Воз был готов. Шурка обошел его: все сделано, как требовалось. Воткнул в головашки топор. Подсунул под веревку зубьями вверх пилу. Шубу пока не стал надевать, даже на плечи не накинул. Стяжок положил на воз, без него в дороге с грузом никак не обойтись. Оглянулся: все ли в порядке, ничего не забыл? Снегу утоптано/ будто стадо ходило. Пеньки, отрубленные верхушки, сучья. Шурка поднял прут – погонять; постоял, как бы не решаясь тронуть быка. Воз
был большой, тяжелый воз. Двенадцать сырых березовых кряжей, один другого лучше, лежали на санях. Дрова. Их во что бы то ни стало надо было привезти домой. Сани под тяжестью вдавились; выезд все же не так тверд, как основная дорога. Полозья, должно быть, примерзли, трудно будет сразу взять воз с места. Но Староста – бык старый. Старые быки сначала вбок плечом надавят на шорку, сдвинут самую малость сани. с места, а потом уже наваливаются на шорку, везут. Раз пробуют, опять… А что, если вообще не повезет? Шурке даже подумать было страшно об этом. Сбрасывай тогда половину…
– Но-но, Староста, поехали! – осипшим голосом криднул Шурка и взмахнул прутом. – Но-но, – крикнул он еще, – шевелись!…
Бык шагнул, натянул до отказа привязки, раскачивая, нажал плечом на одну оглоблю, на вторую, сдвинул сани и, утопая копытами в снегу, медленно потащил воз к основной дороге.
«Если дотянет до главной без остановки и вывезет, дальше пойдет: там дорога наезжена», – думал Шурка, идя за возом, опустив руки в вер-хонках, зажав в правой прут. Въезд на центральную с боковой был плавным, с едва заметным подъемом. Крикнув для острастки на быка, Шурка забежал с левой стороны, подпирая руками, плечом чуть накренившийся воз, пока сани не выровнялись уже на убитой полозьями и ногами дороге.
– Тпр-ру-у! – остановил он быка. – Слава богу, выехали. Молодец, Староста! Теперь один путь нам, в деревню. Одна забота. Погоди маленько, отдохни.
Неподалеку от дороги заметил Шурка сухую сосенку-сушину: ее никак нельзя было пропустить. Наложит мужик воз, а сверху обязательно кряжика два сухих – на растопку. Это уж непременно, без сухих никто не возвращается. Спеша, выхватил из головашек топор, утопая, пробежал к сосенке, а ее и подрубать не надо было: снизу подгнившая. Нажал обеими руками на ствол – сосенка хрустнула и упала верхушкой к возу. Очистил сосенку от тоненьких слабых сучков.
Сушина была легкая. Шурка вынес ее на дорогу, перерубил надвое и надежно уложил поверх кряжей. Воткнул на место топор. Теперь он сделал все, можно былотрогаться. Снял мерзлые продранные верхонки, засунул их под веревку, чтоб не потерять, натянул до глаз, завязал под подбородком шапку. Вынул из кармана, надел сухие шерстяные варежки. /Осмотрел-отряхнул пальтишко, глянул на штаны: штаны были мокрые и мерзлые выше колен, холодили ноги и мешали в ходьбе. Надел шубу, поднял воротник, запахнулся поплотнее, сунул руки в рукава шубы, крикнул на быка и пошел за возом, приноравливаясь к бычьему шагу. На воз сейчас ни в коем случае садиться не следует: как ни устал, иди – в этом твое спасенье, в ходьбе. Иной только выехал из леса, сразу же на воз и сидит, как сыч на бане, до деревни самой. А потом снимают его полуокоченевшего, рта раскрыть не может. В холодную воду руки-ноги суют, чтоб отошли, молоком кипяченым отпаивают. На печку его. А он все одно наутро кашляет, хрипит, щеки огнем горят… Или снегу наглотается, как воз увяжет. Пить ему, видите, охота. И – готов.
Сначала ничего, пока распаренный, а домой приехал – расквасился. Раз-другой так съездит, поймет, небось, что можно в дороге, а чего нельзя.
Шурка шел и шел за возом, чувствуя, как под пальтишком и шубой остывает тело. Гадал, долго ли он пробыл в бору. Вот-вот должны были наползти из-за спины сумерки: в лесу всегда раньше темнеет. Часа четыре, примерно, есть. К шести доберутся они до деревни. В седьмом, возможно. Мать как раз вернется из телятника.
Староста все-таки молодец. Везет помаленьку. Старый, больной, а везет. Да и что делать ему, как не везти, такова уж его бычья доля. Сена Шурка брал большую охапку – наелся бык, дома еще дадут, напоят.