Дома, наверное, печка жарко топится, братья сидят возле открытой дверцы, книжку один другому читают или просто разговаривают. Мать пришла с работы, готовит ужин, а сама нет-нет да и взглянет в окно заледенелое, на дверь, прислушается, не подъехал ли ко двору Шурка. А ему еще ехать да ехать. Ужинать не сядут, будут ждать его. Может быть, решили сегодня на ужин картошки испечь в печке. По субботам, когда он приходит из интерната, после бани иногда пекут всей семьей на ужин картошку, сидят около печи, сумерничают. «Посумерничаем давайте, ребята», – скажет мать. Отберут десятка полтора картофелин, не мелких, но и не шибко крупных, пропеклись чтоб. Прогорят поленья, отгребет мать кочергой угли вдаль, а на раскаленные колосники положит рядком картофелины. Шурка очень любил такие вечера.
Завтра воскресенье, свободный день. В избе тепло, прибрано, пол помыт. Фитиль лампы прикручен, дверца печки открыта, тянет оттуда устойчивым жаром. Хорошо тогда сидеть напротив, поворачивать длинной лучиной картофелины, смотреть на мерцающие, подернутые синим тонким огнем уголья, думать о чем-нибудь, или разговаривать с матерью, братьями, или просто молчать. На улице метель, мороз, да тебе-то что. Ты отшагал шесть верст от деревни до деревни, не замерз, не занесло тебя пургой, жив, здоров, в баньке прогрелся-помылся, а теперь отдыхаешь. Рядом притихшие братья, тоже в печку смотрят, картошку ждут. Ходики стучат на стене, Мать на лавке что-нибудь штопает или вяжет» рассказывает, как раньше жили, когда молодая она была. И при отце так сиживали, и отец рассказывал, много он знал чего. Только о войне не рассказывал: не любил вспоминать.
Федька с Тимкой в конце недели поджидают Шурку из интерната, он им книжки приносит, советует, что прочесть. Братьям любопытно: как это там, в интернате? Расспрашивают Шурку. Охота им в пятый класс скорее, в интернат. «Успеете, – говорит он братьям, – никуда семилетка от вас не денется. Небось потопаешь по морозу шесть верст или в метель пошмыгаешь носом. Узнаете, что почем». Шурке самому в свое время не терпелось попасть в семилетку, дни торопил. А вот уже три года, считай, незаметно пролетели. Последнюю зиму дохаживает, выпускник. Январь, февраль, там весна, экзамены, и… свободные птицы. Выдадут на руки свидетельства об окончании семи классов. Хочешь – в город в ремесло подавайся; хочешь – в Пихтовку, в десятилетку, иди, тянись до аттестата. В Пих-товке многие по квартирам живут, но и интернат есть. А нет желания дальше учиться – оставайся в деревне родной, быкам хвосты крутить, как шутят мужики. Это проще всего, легче всякой учебы, голова не заболит.
Кто ленивый или неспособный совершенно к учебе, про того так и говорят в деревне: ну, этому всю жизнь быкам хвосты крутить. Крутить хвосты – значит, на быках в колхозе работать.
Можно и в колхозе, думал Шурка, слыша такие слова от взрослых, ничего страшного. Не обязательно на быке. Иди в бондарку, где Аким Васильич работает, научат рамы делать, двери, сани, что так зимой нужны. Столяром-плотником станешь, чем плохо. Стружка сладко пахнет в бондарке. И щепа… Правда, другой работы, кроме столярной да плотницкой, не мог по душе подобрать в деревне Шурка. А столяром бы с удовольствием. Согласен хоть завтра…
Еще в четвертом классе проходил у них урок на тему: кем быть? Каждый на отдельном листе должен был написать, кем он станет, когда вырастет. Но никто не написал, что станет плотником или обычным возчиком. Ребятишки хотели быть кто летчиком, кто моряком. Шурка – путешественником. Он тогда как раз книжку увлекательную про путешествия читал. А что девчонки писали, он уже и не помнит. Да кто всерьез мог загадывать в том возрасте: кем быть? В четвертом-то классе? Это вот сейчас, в седьмом. Ты выпускник, осенью тебе четырнадцать исполняется. Самая пора подумать. Хорошо быть путешественником, знает Шурка, да как им стать? На путешественников специально не учат, это он от учителей узнал. Кто географией увлекается, изучает ее, тот становится путешественником. Шурка любил географию…
«Нам учиться не пришлось, – говорили родители по деревне, – время было трудное, не до учебы. А вот вам – прямое дело». Так рассуждали родители, как бы оправдывая себя перед детьми. Оно и теперь, как донимал Шурка, не шибко-то легкое для учебы время. Несколько лет прошло всего, как окончилась война. Возьми ребят-женихов, что возчиками работают. Три-четыре класса. Дальше начальной, считай, никто из них не пошел. И не потому, что не хотели. Кто и, верно, ленился, перерос, а кто и хотел, да работать надо, кормить себя, матерям помогать, без мужа оставшимся. Редко кто семилетку кончил. А и закончил если, все одно в деревне остался. Девки, скажем. Ни одна через начальную не перешагнула: за матерями – на ферму. Замуж спешат выйти – легче чтоб жилось…