Тот спор они так и не завершили. Шурка почти поверил учителю, но все-таки его брали сомнения. После того они часто разговаривали о том о сем. О Шуркиной жизни. О книжках прочитанных. Шурка по совету учителя записался в общую библиотеку и прочитал много хороших книжек. Играли в шахматы вечерами в интернате, когда учителю географии выпадало быть дежурным. И вот теперь он давал Шурке советы. Шурка сначала недоверчиво отнесся к техникуму. Но чем больше он думал о матери, о братьях, о себе, тем вернее и убедительнее казались ему мысли учителя. Пожалуй, поступит он в техникум, выучится на агронома, вернется в Никитинку. Избу надо строить новую или покупать другую, более крепкую, братьев учить, мать в старости поддерживать. Что ж, ей одной биться в работе? И в училище охота, слов нет. Форму поносить, на паровозах поездить, страну посмотреть. Надо с матерью посоветоваться хорошенько. Как она…
«Как хочешь, Щурка, – сказала мать. – Тебе жить, тебе и думать. Я вам ни в чем препятствовать не стану. Куда захочешь, туда и поступай, чтоб обид потом не было. Лучше б конечно, десятилетку закончить. Отец так хотел. Попробуй в техникум. Агроном – хорошая работа, чистая – хлеб выращивать. А нет – подавай в училище. Одно худо – далеко от нас жить будешь. Редко видеться. Федька с Тимкой вырастут, разлетятся,, останусь я одна…»
Мать села на лавку, заплакала. Отвернулась к окну, сгорбилась, утирает слезы.
Так ни о чем они не договорились в прошлый раз. Шурка расстроился, вышел на улицу. Решил – подождать надо. Придет весна, лето. Время само подскажет, что делать. Мать жалко, себя жал-. ко, братьев жалко. Матери тяжело. В мае выйдут всей семьей огород копать – несколько Дней с лопатами, спины согнуты. Волдыри.кровавые на ладонях вздуваются от черенков. Потом посади ее, картошку. Прополи. Окучь. Слава богу, хоть поливать не надо, как грядки. Выкопай, в подполье стаскай, ссыпь. Овощи убери. Сенокос, дрова, скотина/колхозная работа без выходных, без отпусков. Ни минуты не посидит мать, все на ногах. Оставь их одних – сердце изболится…
Январь, первая половина. Каникулы заканчиваются, скоро в школу. Следом за январем – февраль метельный. Шурка любит вьюжные ночи. Лежишь на теплой печи, прижавшись спиной к чувалу. Все спят. Можно зажечь коптилку, почитать. Но лучше полежать в темноте, прислушиваясь. Гудит за стенами избы, гудит в трубах. В избе – тихо, одни ходики постукивают. Хорошо думается в такие ночи, о чем только не передумаешь. И сны, широкие, радостные, снятся, как продолжение мыслей. Вдруг изба твоя стала высокой-высокой, трубой поднялась над лесом. Ты сидишь на самом верху крыши, на коньке, и далеко кругом земля видна тебе, весенняя земля, в зелени, в цвету. И дороги отходят от крыльца во все стороны. Много дорог. «Одна, вторая, седьмая, двадцатая», – сбился со счета Шурка. По дорогам этим, за лесом, по берегам рек и речек, видны Шурке города, размером в спичечную коробку, меньше – села, точками – деревни и деревушки. Оттуда, от горизонта, куда уходят, теряясь, Дороги, слышатся явственно Шурке голоса, хотя тех, кто кричит, как ни старается, увидеть он не может. Он сидит на коньке крыши, в белой рубахе, новых штанах, придерживаясь левой рукой за трубу, в правой, приподнятой, зажато школьное свидетельство. «Эге-гей, Шурка-а! – зовут его голоса. – Иди к нам! Иди-и! Сюда, Шурка-а! Скоре-ей! – доносится из-за спины. – Торо-пи-ись! Мы тебя-я жде-ем! и-и-ись! е-ем!»
Взволнованный, Шурка поворачивается на голоса, ищет глазами, ищет. Голоса удаляются, приближаются. Он боится потерять их…
До Дегтярного ручья бык останавливается еще два раза. При переезде через ручей воз свалился с дороги. Отстав от саней на несколько шагов, Шурка просмотрел, как это случилось. Нахохлясь, пряча опущенную голову за воротник, глубоко сунув руки в рукава шубы, полуприкрыв глаза, Шурка медленно брел за возом, находясь как бы в полусне. Он промерз до нутра самого, больше было некуда, и только мысли, сочившиеся едва в сознании, отвлекали его, помогая идти. То ли заморенный бык оступился, взяв правее, и полозья вышли из накатанной колеи, то ли еще что, но, когда Шурка поднял голову, воз лежал на боку, вдавившись всей тяжестью в снег, левый поло.3 был поднят, бык, сбитый рывком, косо стоял по брюхо в снегу, навалившись тушей на правую оглоблю. Шурка мгновенно взмок. Откинув на плечи мешавший воротник шубы, он прыгнул с дороги, задыхаясь, пурхаясь в снегу, обежал вокруг воз, соображая, что можно сделать сразу, и выскочил опять на дорогу. Было ясно, что быку воз не вывезти: он, чувствовалось, лежал брюхом на снегу, не доставая до дна ручья ногами, – так здесь было глубоко. Надо было развязывать ве-ревку, сбрасывать кряжи, освобождая сани, отпрягать быка, выводить на дорогу, вытаскивать на себе на дорогу сани, запрягать быка, накладывать-увязывать воз. Вот что надо было делать.