…На суде по делу группы Трофима не одни только показания Павла были доказательством вины отца. У ОГПУ были свои, добытые кропотливой работой, факты и доводы. Трофима Сергеевича осудили па десять лет строгого режима.
Поступок Павлика, выступившего на суде против отца, был, конечно, не рядовой. Но не единична его судьба. В гражданской войне родные люди становились врагами: это непостижимо, но это было сменные грате дни выявляли трагедии социальные. Был совестливый парнишка, с твердым характером, и был бесхарактерный отец, в условиях классовой борьбы пошедший на сделку с совестью…
Есть над чем поразмышлять в этой конфликтной ситуации: с одной стороны – нецелостность личности взрослого и даже воевавшего за идеалы революции человека; с другой – отроческий максимализм, отрицающий во имя идеи житейские компромиссы. Высочайшее слово «отец» не избавило Трофима ат критики сына. Да… За просто так нас могут любить только младенцы, а горечь наших просчетов, наши слабости, неодаренность быть истинными наставниками оседают трагедиями в душах наших детей.
…А жизнь в Герасимовке продолжалась. Кулаки косо поглядывали на Павла: он с ребятами не раз помогал найти упрятанное зерно. Павел имел право искать это зерно: его семья по его воле в должниках перед государством не ходила, да еще для красного обоза излишки сдала. Это при четырех-то ребячьих ртах, а все Морозовы крупными намечались!… И мать, наверное, понимала старшого, хотя и трудно ей было понять. Пособить городу надо.
Пашу стали звать Пашкой-коммунаром. Во всем «вострый» – в школе, на улице, на сельских сходках, в выступлениях самодеятельности. А вслед – смешки, угрозы, молчаливая приглядка-Паша не сворачивал в сторону от самого себя. Мать успокаивал, которую «вшивой комиссаршей» звать стали. Однажды Данилка чуть не вывернул Паше руки… Разошлись их пути. Данилка во всем слушался деда, А у деда в избе разговоры:
– Скоро все переменится. Ремни да звезды на спинах коммунаров вырезать будут…
Читались занесенные монашкой «святые» письма с угрозами пионерам и коммунарам. Все сулило исход. И Данилка, не боясь наказания, измывался над Павликом.
Татьяна защищала сына. Да разве в селе избежишь общенья? Как Павлу к деду не сбегать: не то, так другое по хозяйству надо. А сбегает – его обидят. Синяки неделю с тела не сходят… Все Данилка.
– Сбрось красную тряпку! Сбрось, пока до худа не довел! – сдавливая галстуком шею Павлику, угрожал он.
Павел, хоть кол на голове теши, не снимал на улице галстука.
Разошлись пути двоюродных братьев,… И сойтись им суждено было на том месте, где рос червивый тальник. Они были одного роста: Павел мужал быстро, хоть и был младше Данилки на пять лет.
Данилку и деда Серегу растравлял Кулуканов. Но, обиженный реквизицией хлеба, он вел себя на людях так, что не подкопаешься. Наверху была одна злоба деда Сереги – злоба давняя, устоявшаяся… До революции, говорят, служил он тюремщиком.
Согнутый в плечах, он был высок. Ходил в азяме. в длинном самотканом рубище, без портов. На угрозы был горазд, и еще Кулуканов подзуживал. Мерещилось ему, что Павлик стал заглядываться на его возок да лошадей. Разговоры шли о реквизиции скота: «Пашка всех выдаст, всех голодом оставит!»
Данилке обещаны были тридцать рублей (как тридцать сребреников!) и золотишко. Уверяли: мол, так вся деревня решила. Дед шептал, уговаривая: «Свой род, своя расправа… Приму на себя весь грех, как принял Иисус Христос на суде иудейском…»
3 сентября Павлик пошел за клюквой. Федюшка. любя старшего брата, увязался за ним. Федюшка только собирался в первый класс… Шли по клюкву, чтобы ею обрадовать мать. Деловито разговаривали.
Бабка Ксения донесла об этом деду:
– Пошел в лес, да с Федюшкой… – может, надеялась, что не пойдут из-за Федюшки дед с Данилкой в лес.
Пошли… Они встретили ребят возвращающимися из леса с ягодами. Последними словами Павла были:
– Федя, братко, беги! Беги, братко!…
Павлу нанесено было несколько ран. "Когда его нашли, он лежал белый как снег. У Федюшки лицо было темно-фиолетовым.
Нож, которым они были убиты, нашли за иконой. Когда их – деда Серегу, Данилку, бабку Ксению – вели, Татьяна, все еще метавшаяся без ума от боли, крикнула:
– Что вы наде-ла-ли?!
Старуха, когда-то родившая Трофима, бросила ей, родившей Павла:
– Похлебку наделали, а ты ешь.
Татьяна Семеновна пришла в себя, когда в Герасимовке был уже организован колхоз имени братьев Морозовых. Убийц приговорили к высшей мере социальной защиты – расстрелу…
Бабка Ксения скончалась до наказания.