– Мне неизвестно даже, было ли что-нибудь вообще под паркетом.
– Когда вы узнали, что он появился и решил снова завладеть тем, что вы прятали, вы подумали о камере хранения, где ваши сокровища будут в безопасности.
– Я не ездила на Северный вокзал. В Парижа тысячи блондинок, примешь которых совпадают с моими,
– Что вы сделали с квитанцией? Ее здесь нет. Уверен, что в квартире вы ее не спрятали, но, кажется, я догадываюсь, где мы ее найдем.
– Как вы проницательны!
– Сядьте-ка за этот стол. Мегрэ протянул ей листок бумаги и ручку.
– Пишите!
– Что я должна писать?
– Вашу фамилию и адрес. Она поколебалась, но написала.
– Сегодня ночью все почтовые ящики в этом квартале будут проверены, и бьюсь об заклад, что там найдется конверт, подписанный вашей рукой. Вероятно, вы послали зго себе самой,
Комиссар поручил Люка пойти позвонить по телефону одному из инспекторов – пусть приступает к поискам письма. Честно говоря, он не был уверен в успехе, но делать было нечего – машина уже заработала.
– Неплохой ход, моя милая! Впервые он назвал ее так, как мог бы обратиться к ней на набережной Орфевр, и она посмотрела на него со злобой.
– Признайтесь, вы меня ненавидите?
– Могу сказать, что особой симпатии к вам не питаю.
Теперь они находились в столовой только вдвоем. Мегрэ медленно расхаживал взад и вперед по комнате, она по-прежнему сидела у окна.
– И если вам это интересно, могу добавить, что меня возмущают не столько ваши поступки, сколько ваше хладнокровие. Через мои руки прошло много мужчин и женщин. Вот уже три часа мы сидим друг против друга, вы, без сомнения, на пределе и все же продолжаете хранить спокойствие. С минуты на минуту вернется ваш муж, и вы попытаетесь изобразить из себя жертву. Но знайте, мы неизбежно докопаемся до правды.
– А что это вам даст? Я ведь ничего не сделала.
– Зачем же тогда что-то скрывать? К чему лгать?
Она не ответила: она думала. Нет, у нее не сдали нервы, как это обычно бывает. Просто ее мозг искал выход, взвешивая все за и против.
– Я ничего не скажу, – объяснила наконец она, усаживаясь в кресло и прикрывая халатом голые ноги.
– Как вам угодно.
Мегрэ удобно устроился в кресле напротив.
– И долго вы собираетесь у меня оставаться?
– Во всяком случае, до возвращения вашего мужа.
– И вы ему расскажете о визитах мсье Лорийе?
– Если будет необходимо.
– Вы хам\ Жан ничего не знает. Он не имеет никакого отношения к этой истории.
– Но он, к несчастью, ваш муж.
Когда Люка снова поднялся наверх, он увидел, что они спокойно сидят в креслах, искоса поглядывая друг на друга.
– Письмом занимается Жанвье. Внизу я встретил Торранса, и он мне сказал, что человек был в лавке у виноторговца, через два дома от вас.
Мадам Мартен вскочила. – Какой человек? Мегрэ, не пошевельнувшись, ответил:
– Тот, что приходил сюда прошлой ночью. Полагаю, вы должны были этого ждать. Не найдя того, что искал, он явится, чтобы увидеть вас. Быть может, на этот раз он будет в другом расположении духа?
Она с ужасом посмотрела на часы. Через каких-нибудь двадцать минут поезд из Бержерака приедет в Париж. Если муж ее возьмет такси, он будет дома не позже чем через сорок минут.
– Вы знаете, кто этот человек?
– Догадываюсь. Мне достаточно спуститься вниз, чтобы в этом удостовериться. Это, по-видимому, Лорийе, которому не терпится снова заполучить свои ценности.
– Это не его ценности.
– Скажем иначе: ценности, которые он, по праву или нет, считает своими. Он в затруднительном материальном положении, дважды приходил к вам, но ничего не смог добиться. Затем, переодевшись Дедом-Морозом, проникнет в квартиру и скоро появится здесь. Он будет крайне удивлен, застав вас в нашей компании, и я убежден, что он окажется разговорчивей, чем вы. Вопреки существующему мнению, заставить мужчин заговорить легче, чем женщин. Как вы думаете, он вооружен?
– Не знаю.
– А я думаю, что вооружен. Он достаточно долго ждал. Не знаю, что вы ему говорили, но в конце концов он счел это подлостью. К тому же этот господин очень расстроен. А слабые люди, когда их доводят до крайности, – самое страшное, что можно себе представить.
– Замолчите!
– Не хотите ли вы, чтобы мы удалились, и вы могли его принять?
В записях Мегрэ отмечено: «10 часов 38 минут. Она заговорила».
Ее первые признания в протокол не заносились. Это были отрывистые, злобные фразы, и Мегрэ часто говорил вместо нее, выдвигая предположения, которые она не отрицала, а только иногда уточняла.