Зимой 1783 года Тревогин уехал во Францию. В Париже он явился в русское посольство и рассказал, что был захвачен в плен черкесами и продан ими в рабство туркам, совершил побег, служил солдатом в Голландии, затем попал на Мартинику, а теперь вернулся и просит отправить его на родину. Приняли «Тревогина приветливо, поселили вместе с сотрудниками посольства. Наступили недолгие счастливые дни. Он был сыт, одет, посещал лекции в университете и целыми днями пропадал в библиотеках.
Иван Иванович снова стал писать свое сочинение «Область знаний», которое, по его словам, «было бы очень полезно отечеству, ежели бы мог оное закончить».
Но скоро над его головой снова сгустились тучи. Русский посол в Париже князь И. С. Барятинский обнаружил в рассказе Тревогина явные неувязки, сделал запрос в Петербург. Не дожидаясь ареста, Тревогин решил бежать в Азию или Африку. Он заказал себе визитные карточки, в которых значилось: «принц Пьер Гол-кондский», а на других – «Пьер, принц Борнейский». Портному был заказан особый костюм, а ювелиру – серебряная звезда замысловатого вида. Вот только пришлось для оплаты этих заказов похитить, несколько серебряных вещей в посольстве и заложить.
Пропажа серебра обнаружилась очень быстро. Князь Барятинский, не долго думая, сообщил о краже французской уголовной полиции. Тревогина арестовали. Ювелир на допросе показал, что «азиатский принц» говорил о необходимых ему инструментах для чеканки монеты в своем государстве. Французская полиция всполошилась. Из мелкого уголовника Тревогин сразу же превратился в государственного преступника.
В обстановке строжайшей тайны Тревогина перевели в Бастилию. Сидел он в камере № 2 башни Базиньер. В этой же башне, кстати, сидел таинственный заключенный «Железная маска».
Потом начались допросы. Полицеймейстер Леноар сообщил послу: «Я, конечно, много видел людей в положении сего арестанта, но такового холодного духом и твердостью еще не видывал». Тревогин упорно твердил Леноару, что он – индийский принц, сын голкондского короля. Обвинение в изготовлении фальшивых денег с треском провалилось. Кража была слишком ничтожной. Оставалось обвинение в самозванстве. Французские власти решили отправить Тревогина в Россию. Выходя из Бастилии, Тревогин по-прежнему расписался «Пьер Голкондский».
В Петербурге Тревогина заключили в Петропавловскую крепость, и дело его вел «кнутобойца» Шетковский, получивший печальную известность истязателя заключенных. Можно только догадываться, как этот палач вынудил Тревогина признаться в обмане. В тюремной справке говорится:
«1783 года июля 17 и 18 чисел привезенный из Парижа арестант Иван Тревогин в Санктпетербургской крепости принят и действительным статским советником Шетковским опрашивай, какое его прямое состояние, а притом доказывай был, что все происшедшие от него в Париже показания недостойны ни малейшего вероятия, а сущая оные показания есть сплетенная и вымышленная ложь, на что он сперва зачал было утверждать ту ж свою самую ложь; но как сказано ему, чтоб он отнюдь не осмелился утверждать ту свою ложь, ибо здесь тотчас всеми обстоятельствами обличены будут все его вымышлении и лжи, а потом поступлено будет по строгости законов, без всякого милосердия, потому наиболее, что он о всем здесь спрашивается по величайшему ее величества соизволению.
И оной Тревогин, зарыдав, стал на колени, говорил, что оное, что ни показал в Париже, мол, иное слыша от одного француза, а иное и сам выдумал, в чем во всем признает себя винным, и для объяснения прямой о состоянии его истории и какие побудительные притчины были показанную в Париже ложь сплести, о том он о всем напишет своею рукою».
Показательно, что делом Тревогина интересовалась лично Екатерина II
Дознались, что в Париже Тревогин что-то такое говорил о «казацком царе». Это особенно настораживало. Генерал-прокурору князю А. А. Вяземскому царица писала: «Полагать должно, что сей Тревогин полностью себя отнюдь не раскрыл. Чаю, простаком-фантазером, койм сей Тревогин выставляет себя теперь, когда попался, считать невозможно. Хорошо коли б сей дерзкой авантюрист на Борнеу отправился, но следует распознать доподлинно, не клонились ли замыслы его к возмущению киргизов, например, или других инородцев».