В 1959-м исполком Челябинского областного Совета депутатов принял решение о переселении Татарской Караболки и Багаряка, но его исполнение почему-то не состоялось, и жители были брошены на произвол судьбы. Разрушенная инфраструктура, распущенный колхоз, безработица, онкология и отсутствие чистой питьевой воды. Хлеб выращивался на заражённых полях, скот выгонялся на такие же луга, «эксперимент» продолжался десятилетиями. Население Татарской Караболки сократилось в десять раз, а село обросло семью кладбищами. Американская разведка установила факт уральской аварии, но заокеанская пропаганда молчала, чтобы не ставить под удар общественного мнения собственную атомную программу; они и сами сливали радиоактивные отходы напрямую в океан. Мы, секретные физтехи, узнали о челябинской аварии, не отставая от разведки; тогда я и понял, что за странную картину довелось мне наблюдать на станции Багаряк, ближайшей к комбинату «Маяк». В начале октября родители поручили мне отвезти в деревню к дедам младшую сестрёнку Галинку. Надо было ехать до Михайловска, а дальше автобусом до Поташки, от которой до Челябинской области рукой подать. На свердловской платформе стояли две электрички без опознавательных знаков, на одну из которых, по подсказке молодого человека татарской внешности, мы и сели.
На полпути я почувствовал неладное, вагон практически опустел, но решил ехать до конечной станции и взять билет на обратный путь, всё равно другие электрички не ходили. Приехали в Багаряк. Вокзал старенький, деревянный, тоже пустой.
Кассир продала мне билет и тут же захлопнула окошко. На улице темень, безжизненность, никаких огней, только яркие звезды на небе и собачий вой. Псы изливали неведомую тревогу, посылая в ночную пустоту истошные сигналы бедствия.
Они ведали миру о случившейся катастрофе. А было так, что после взрыва на «Маяке» в Багаряк прибыли облачённые в балахоны дозиметристы и сказали: «Немедленно уезжайте». А куда? С жителей взяли подписку о неразглашении на двадцать пять лет всего того, чего они и знать не знали. Люди и без подписок жили по понятиям сталинских времён и молчали как рыбы. Под утро – мы обратно с заражённой территории, куда молодой татарин отправил меня для расширения кругозора, и где я получил статус ночного свидетеля аварии, вставшей в один ряд с Чернобыльской и Фукусимской. Это было крещение при поступлении на факультет ядерной физики, с окончанием которого мне пришлось вплотную сталкиваться с подобными явлениями, хотя и в пределах производственных зданий.
Часть 2
На закрытом факультете
В октябре 1957-го на ангарском атомном комбинате была пущена первая очередь производства, и одновременно я, студент, приступил к изучению курса по разделению изотопов урана. Уральский политехнический институт имени С. М. Кирова (УПИ), замыкал центральную улицу Свердловска, носившую, естественно, имя бессмертного Ленина. Физико-технический факультет УПИ, для краткости – физтех, имел отдельный учебный корпус по улице Сталина, который строители успели сдать за год до моего поступления. Двери элитного факультета мне открыла серебряная медаль средней школы Свердловска-44. Замечу здесь, что наша группа ФТ-60 была наполовину укомплектована золотыми и серебряными медалистами.
Первые выпуски атомщиков УПИ готовились на ускоренных курсах, куда до 1955-го переводили студентов третьих-четвёртых курсов энергетического, химико-технологического и металлургического факультетов. Курс обучения им продляли на два года. Теорию по физике новобранцы изучали летом – каникулы отменялись – за закрытыми железными дверями. Вход на территорию факультета осуществлялся по отличительным знакам на студенческих билетах. Обязательной была самоподготовка, всего по десять-двенадцать часов занятий в день. Запрещалось посещать рестораны; студентов, замеченных в этих развлекательных походах, с физтеха отчисляли. Требовались аскеты. Не разрешалось также распространяться об учёбе на спецфакультете.
Декан ФТФ Паригорий Евстафьевич Суетин писал в воспоминаниях, что в августе 1949-го на доске объявлений УПИ были вывешены списки студентов вторых-четвёртых курсов ряда факультетов, приглашённых для беседы в первую римскую аудиторию. Туда на сто пятьдесят мест набилось вдвое больше студентов. В президиуме директор УПИ А. С. Качко и трое неизвестных. Директорами назывались тогда руководители вузов, у которых позже приставка «ди» была признана излишней, и директора превратились в ректоров. Директор произнёс краткую зажигательную речь о долге советского человека и предложил студентам здесь же дать согласие на перевод на открывающийся физико-технический факультет. О новой профессии и сам директор был в неведении. Туман, секретность, заводы только строились, но колеблющиеся люди были не нужны. Из зала ушли десять-пятнадцать недоверчивых студентов, остальным раздали обширные анкеты для заполнения.